Зуб дракона

К северу от Мексики, к югу от Канады и не очень далеко от пресноводного моря, известного как озеро Мичиган, в землях, где пасущиеся коровы пестрыми пятнышками расцвечивают холмы и люди крайне серьезно относятся к сыру, на шпиле возвышается женская фигура.

Это бледная лучница, зависшая в шести метрах над покрытой колдобинами парковкой. Ее лук заряжен стрелой, вот-вот готовой вылететь, ее длинные точеные ноги сияют на полуденном солнце. Вдалеке на горизонте сгущаются черные тучи, и она слегка покачивается на предгрозовом теплом ветру. Она парит в воздухе с лета 1962 года, с той поры, когда парковка еще была черна от асфальта, а в гостинице «Лучница» часто имелись постояльцы. Тогда лучница не была такой выцветшей, а сияла позолотой. Каждый день с заходом солнца она ярко подсвечивалась сверкающими потрескивающими неоновыми огнями, а у ее ног проезжали сотни автомобилей и пылящих грузовиков. В молодости она целилась куда-то вдаль, через дорогу, над верхушками деревьев, в сторону Висконсина. Сейчас из-за какого-то неудачливого тягача она потеряла весь свой блеск и опрокинулась назад, уверенно направив лук в небо, словно желая пронзить облака.

Мотель совершенно не соответствует своему выцветшему талисману. Лучница непреклонно стоит в полной боевой готовности, а здание покосилось и сбрасывает кусочки облезлой желтой краски, как деревья осеннюю листву. Дорожки припорошены налетом рыжей ржавчины. Покрытие во внутреннем дворике потрескалось, и в щелях проросли кусты чертополоха. За мотелем находится огороженный сеткой-рабицей бассейн, такой маленький, что туда все равно нельзя было поставить вышку для прыжков, даже если бы он не протекал и удерживал воду. За бассейном растет неаккуратная живая изгородь из чахлых сливовых деревьев, отгораживающая мотель от расползающихся ферм с их заброшенными пастбищами, мутными ручейками и серыми коровьими загонами.

В глазах случайного прохожего мотель выглядит пустым и заброшенным, очередным путевым недоразумением, словно останки какого-нибудь невезучего животного в придорожном кювете: заметил ненароком, расстроился и тут же позабыл, еще даже не успев доехать до следующего поворота. Но для тощего смуглого подростка с темными волосами, продирающегося сквозь живую изгородь у бассейна, мотель по-прежнему жив и является домом.

Раздавался треск веток, пока Сайрус Смит сосредоточенно кряхтел, словно борясь со множеством цепких пальчиков, удерживающих его на месте. У него были свои тропы: туннели через кусты, по которым он мог бы пройти и с завязанными глазами, дорожки, скрытые от остального мира и усыпанные сухой землей и сливовыми косточками. Для него изгородь была не такой уж помехой.

Особенно если не тащить на себе какую-нибудь автомобильную покрышку. А сегодня он нес две.

Сайрус продирался, скрипя зубами. Мокрая резина больно впивалась в руки, и вода брызгала прямо на него. Рюкзак зацепился за сучок позади. Он уже близко к цели. Сучок с хрустом надломился, и Сайрус оказался еще ближе. Сухая деревяшка больно оцарапала его, но в конце концов уступила.

Подросток с трудом выбрался на свободу и выпустил тяжелые покрышки из рук. Отдуваясь и истекая потом, он оперся на старую скрипучую изгородь, обхватил руками колени и огляделся вокруг. Его волосы были не просто черного цвета: промокнув от пота, они стали поблескивать, словно вулканическое стекло, так же, как и его глаза. Его руки и ноги были выпачканы в грязи, а отвороты сапог покрыты густым илом со дна реки, откуда он выволок покрышки. Сайрус скинул сапоги и стал вытирать ноги о жухлую траву, переводя дух и прислушиваясь к треску цикад в изгороди.

Он не знал, который сейчас час. Может быть, Дэн и Антигона уже вернулись, а может, и нет. Он не задумывался, насколько опоздал, в любом случае им не следовало бросать его. Неожиданный побег из школы сбил его с толку, и он вернулся к мотелю как раз в тот момент, когда красный мини-вэн уже скрывался из виду.

А затем зазвонил телефон на столе у портье. Конечно, не надо было отвечать, но Сайрус уже был слишком раздражен, чтобы рассуждать здраво. На самом деле вся его жизнь с утра до позднего вечера только и состояла из этих пресловутых «не надо».