Грустная пародия на зомби-боевики, или Как дед Никита зомбиапокалипсис предотвратил

Дед Никита матерился. Делал он это нечасто, так как давно жил один, но в данный момент ситуация просто обязывала. Потому что дед сейчас с кряхтением ползал вокруг могилы его старой знакомой, Евфросиньи Михалны Дягилевой, и оттирал с обветшалого и потрескавшегося гипсового памятника нарисованные углем линии, бурые засохшие пятна и бордовые потеки. Бордовые потеки, судя по всему, были воском, о происхождении же бурых засохших пятен у деда Никиты были нехорошие подозрения. Насчет угольных линий старик не думал ничего, считая их самым обычным вандализмом. Если бы ему хоть раз в жизни довелось заглянуть в учебник по практической магии Папюса, он бы непременно признал знакомые линии пентаграмм и каббалистических символов. Но — не довелось, и не признал.

Дед Никита был смотрителем кладбища в трех километрах от села Большие Грязи. Точнее, смотрителем он был лет двадцать назад, еще когда была жива его жена Тамара. Была она женщиной дородной и суровой, так что дед Никита подготовил себе плацдарм для отступления в моменты конфронтаций со своей второй половиной — небольшой домик на взгорке возле кладбища. С возрастом характер стариков не улучшался, Тамара пилила старика все чаще, припоминая совсем уж несусветно древние прегрешения, вплоть до впустую угробленного сразу после возвращения с фронта брезента (о котором речь пойдет далее). Дед все чаще пропадал в домике и обживал его все основательнее. После трагического ухода второй половины дед Никита вдруг понял, что в старой хате его больше ничего не держит, и окончательно переселился в домик у кладбища.

С тех пор прошло уже полтора десятка лет, старик окончательно осел в небольшом домике, разбил маленький огородик и в меру сил присматривал за погостом, который все пополнялся его старыми знакомыми. Дети и внуки многократно говорили, что должность охранника кладбища давно упразднили, а деньги, которые носит ему почтальонка — это обычная пенсия, но дед Никита то ли пропускал их слова мимо ушей, то ли просто скорбел умом после ухода хоть и вредной, но все же любимой второй половины.

Так и повелось, что худощавый лысый старик, кряхтя и шаркая ногами в потертых калошах, выходил из небольшого домика по утрам и не спеша ковылял мимо грядки с огурцами, которая, будто бруствер, отделяла его дом от спуска к кладбищенским воротам. Обойдя эту импровизированную межу, он, подтягивая на ходу старые черные гамаши с вытянутыми коленками, спускался по тропинке к ограде кладбища, отворял скрипучую калитку и степенно шествовал между ржавеющими, покосившимися оградками, иногда останавливаясь и заговаривая с выцветшими фотографиями на памятниках и крестах, как со старыми знакомыми.

Вот и теперь, оттирая пятна и воск от могильной плиты своей старой подруги Фроськи, он покряхтывал и бубнил себе под нос:

— Иттижы пассатижы, Фрося, от повыдергал бы ноги-то ентим засранцам городским-то. Насмотрются своих рентеве и пачкают тут свечками. Ничо ничо, щас приберусь немного, оно не так противно лежать-то будет. Ты погоди, Фроська, не ругайси. От поймаю как-нибудь, я им покажу ночь под Лютой.

«Ночью под Лютой» дед Никита называл памятную ему жаркую фронтовую ночь под деревней Люта в Брестской области, где его рота вдруг наткнулась на кинжальную контратаку войск вермахта. Именно это сражение, а вовсе не Сталинград или Кёнигсберг, запомнилось ему, как самое страшное за всю его долгую фронтовую жизнь. Ночь, когда устал и замолчал даже его непогрешимый друг Максимка, прошедший с ним всю войну с первых и до последних дней, и в ход пошли саперные лопатки и зубы. Вспоминать события той ночи, когда атака фрицев захлебнулась в крови, он не любил, но привычка по поводу и без грозить «устроить ночь под Лютой» въелась в натуру намертво.

Закончив уборку, дед Никита уже собрался было шаркать домой, чтобы ополоснуться из самодельного душа за домиком, когда заметил в ногах Фроськиной могилы углубление.

— Фрось, ты там ногами дрыгаш штоль? — поинтересовался дед, обходя могилу вокруг.

Земля в ногах явно просела и грозила провалиться некрасивой ямой.

— Жованые коржики, Фрось, ну непорядок, — покачал головой дед. — Ладно, погодь-ка, щас принесу тебе землицы. Не уходи никуда.

Отпустив уже привычную шуточку, он двинулся домой за лопатой и ведром.

Накопав ведро рыхлого чернозема в яме у подножия взгорка, дед, постанывая, потащил обузу к порушенной могилке. К его разочарованию, яма стала шире и действительно провалилась внутрь. Теперь ведра будет маловато.

— Иттижы пасатижы, никак крот завелси? Али енти засранцы городские чево новое удумали, — бурчал он, высыпая землю в чернеющую дыру.

Земля ухнула во мрак, никак не улучшив положения. Дед Никита вздохнул и пошаркал было назад к яме с черноземом, но тут за его спиной раздался шорох.

— Ну как есть крот, — азартно вскинулся старик и заспешил назад.

Но это был не крот.