Золото

День клонился к закату. Добрые крестьяне возвращались с полей, кто с большой мотыгой на плече, кто — неся в руках корзины. Во главе процессии шли девушки в белых крестьянских лифах и высоко подпоясанных юбках. Они шли рядом, обхватив друг дружку за талию, и пели:

Старики, стоя у порогов, курили фарфоровые трубки, а старухи вязали длинные белые чулки. Возле трактира «Zum wilden Mann»[2] быстро пустели кувшины с местным легким белым вином, украшенные затейливым гербовым узором в виде епископского жезла, окруженного семью красными кругами. Здесь переговаривались степенно, не повышая голоса и почти не жестикулируя. Все обсуждали раннюю и необычную для этой поры жару и засуху, грозившую погубить еще незрелый урожай.

Было 6 мая 1834 года.

Праздные гуляки толпились вокруг маленького савояра, крутившего ручку шарманки, а стайка мальчишек со страхом поглядывала на его разъяренного сурка, только что укусившего одного из них. Черный пес мочился на один из четырех столбиков, окружавших разукрашенный фонтан. Последние лучи солнца золотили резные крылечки домов. Прямо вверх, в чистый вечерний воздух, поднимались струйки дыма. И далеко по долине разносился скрип подъезжавшей двуколки.

Приезд незнакомого человека встревожил безмятежных базельских поселян. В этой маленькой деревушке под названием Рюненберг незнакомец и средь бела дня явление редкое, что уж говорить о том, кто явился в неположенный час, вечером, так поздно, когда солнце уже почти скрылось? Черный пес так и застыл с задранной лапой, старухи выронили вязанье. Незнакомец прибыл той дорогой, что вела сюда из Солеура. Дети побежали было ему навстречу и вдруг в нерешительности застыли. Бражники «У дикаря» перестали пить и поглядывали на пришельца исподлобья. Тот остановился у первого же дома и осведомился, не соблаговолят ли ему указать, где живет синдик общины. Старик Бузер, к которому он обратился, повернулся к нему спиной и, ущипнув своего внука Ганса за ухо, приказал ему проводить пришельца к синдику. Потом снова принялся набивать трубку, краем глаза наблюдая, как незнакомец широкими шагами поспешил следом за припустившим бегом мальчишкой.

Было видно, как пришелец вошел в дом синдика.

Пока он шел, крестьяне могли как следует рассмотреть его. Это был человек невысокого роста, худой, с преждевременно увядшим лицом. Из-под шляпы с серебряной пряжкой торчали неопрятно пожелтевшие волосы. Башмаки были подбиты гвоздями. В руке он держал массивную трость.

Тут уж пересудам дали волю. «Ах эти иностранцы, никогда ни с кем не здороваются», — говорил трактирщик Бухри, сложив руки крестом на необъятном брюхе. «Точно говорю, он пришел из города», — говорил старик Зибенхаар, что когда-то служил во Франции в солдатах; и он в который раз завел свои диковинные истории о невиданных людях, которых довелось ему встречать в краю далеком. Девушкам особенно бросился в глаза необычный покрой его редингота и пристежной воротник на высоких клиньях, будто разрезавший ухо надвое; они сплетничали втихую, возбужденные, раскрасневшиеся. А мальчуганы — те выстроились у фонтана, недобро посматривая кругом; они ожидали хоть чего-нибудь, чтобы броситься в бой.