Жуть-2

В пятницу Витя Погодин опоздал на работу. Спал ужасно; до рассвета ворочался, думая о предстоящей поездке домой. Потом мучали кошмары — в них была чёрная обшарпанная дверь с дерматиновым покрытием, и под дерматином что-то шевелилось, будто там кишели опарыши или змеи.

У проходной караулил заместитель директора Щекачёв. Перебегал глазами с сотрудника на циферблат часов. Вытянутое толстогубое лицо, помесь лошади и поэта Пастернака, выражало крайнюю степень озабоченности.

— Беспокоюсь о вас, Виктор, — сказал он, перегородив Погодину путь, — Вы припозднились на двадцать минут, второй раз за неделю. Что-то не так дома? Здоровье как, сон?

Погодин изо всех сил старался не морщиться. Щекачёв в его дешёвом костюмчике с подкладками для ширины плеч и в белых, наверняка же до середины икр, носках, вызывал непреодолимую и щедрую ненависть.

— Извините, Альберт Михайлович, — выдавил Погодин, — впредь не повторится.

— Не извиняйтесь! Я-то понимаю, я на вашей стороне. Дело молодое. Сам в ваши годы…

Щекачёв был старше Погодина на пять лет, в сентябре отмечали его тридцатилетний юбилей, и ни у одного служащего не нашлось для Альберта Михайловича искренних добрых слов.

«В мои годы, — подумал Погодин хмуро, — Ты был убогой шестёркой на должности „подай-принеси“, и с тех пор мало что изменилось».

— Но босс, — завёл Щекачёв традиционную песню, — Ты его знаешь, застукает, всем влетит.

Собственные деспотические инновации он подписывал именем мягкотелого директора. И мстил за любой просчёт: злобно, как мстят только школьные изгои, отщепенцы, дорвавшиеся до маломальской власти. Бедный Ринат Фатичев, вполголоса подтрунивавший над Щекачёвым на корпоративе был уволен в течение месяца. Не помешало и то, что у Фатичева больной ребёнок, а с вакансиями нынче туго.

— Урод, — сказал Погодин, входя в кабинет. Коллегам не нужно было уточнять, кого он подразумевает. Классическую сценку «Щекачёв и его крепостные» они лицезрели из окна.

— Это цветочки, — вздохнула Божена Долгушева, красивая брюнетка с восточными глазами, — В понедельник он попросил меня остаться после шести и втирал про перспективность моего проекта и карьерный рост. И в декольте мне косил, брр.

Она поёжилась в своей меховой жилетке.

— Скоро директор в отпуск уйдёт, — вставил кто-то, — Стукачёв совсем озвереет. ИО, блин. УО!

Погодин сел за компьютер, поигрывая желваками.

— При Сталине ему б цены не было. Комсомольский активист. Костюм этот, где он его откопал? Ну да, мама купила, конечно. Мамочка от Альберта без ума. Как наш Альберт покакал сегодня? Жиденьким покакал, мама, комочками.

Он осёкся, увидев, что Божена больше не улыбается, а смотрит поверх его макушки. Повернулся. Щекачёв пасся у резервуара с водой. Физиономия бледная, лишь пурпурные пятна расплескались по щекам. Исподволь ухмыльнувшись, Щекачёв покинул кабинет. Божена сочувственно ойкнула.

— Чёрт, — простонал Погодин.

Он переехал в столицу из провинции. Молодой, не глупый, перспективный, с громадьём планов. Чуть поднажать, и можно забирать с собой сестру. Но прошло полтора года, и сестра поменяла двухкомнатную квартиру в центре захолустья на однокомнатную там же, и давно не тешила себя надеждами. В съёмной комнатушке вечерами телевизор объяснял про кризис, санкции и курс валют — ничего удивительного, что ему начали сниться кошмары. Но Погодин не отчаивался. Если вон даже Фатичев, чья пятилетняя дочь облысела от химиотерапии, не унывает — ему-то вовсе грешно.

В перерыве позвонил Юле.

— Ждём, — сказала сестра, — Пирог испеку, по маминому рецепту.

— Ну чего ты утруждаешь себя. Я бы здесь купил…

— По маминому рецепту в магазине не купишь. И новоселье всё-таки, надо отметить.

Она продиктовала адрес. На душе стало тоскливо. Это же окраина, он по ней пацаном гулял, среди каркасов недостроенных высоток.

Всплыл в памяти сон, чёрная дверь, её ткань вздымается и опадает, и из рыбьего глазка струится красное…

— До вечера, — попрощался он с Юлей. И поймал на себе взгляд Щекачёва.

«Я с тобой поквитаюсь, сосунок», — грозил заместитель директора безмолвно.

«Если меня выпрут, — кисло подумал Погодин, — Мне не куда будет возвращаться».

Рабочая неделя близилась к завершению, когда Альберт Михайлович вошёл в кабинет. Приторно улыбаясь, посматривая в мониторы.

— Умница, — похвалил Божену и задержал ладонь на её плече. Судя по скривившемуся рту, девушка боролась с желанием смахнуть руку Щекачёва, как смахивают таракана.

Добрался до Погодина. Угрюмая тень перечертила компьютер. Покашливание с нотками сомнения, приторный запах одеколона. Что-то из рекламы «наш парфюм придаст вам мужественность».

— Я боюсь, Виктор, вы напутали с графиками, — произнёс Щекачёв.

— Да нет же, всё верно.

— Увы, увы, — разочарованное цоканье языком, — Распечатайте для меня проект. Я переговорю с боссом, рассудим, как усовершенствовать вашу работу.

Голова Погодина поникла.

Уже в электричке он грохнул кулаком по сидению:

— Ублюдок!

Полегчало.