Жизнь после "Жары"

— Майкл! — послышался в темноте шёпот Салтыкова, — Майкл, ты спишь?

Старая скрипучая софа жалобно закряхтела под тяжестью туши ворочающегося с боку на бок Майкла. Салтыков приподнял голову над подушкой, силясь разглядеть в темноте задёрнутых штор лицо приятеля, но разглядел лишь тускло поблескивающую от окна крышку массивного старого рояля.

— Майкл, ты спишь или нет? — снова прошептал Салтыков.

— Нет… — отозвался тот, — Не спится чего-то…

— И я не могу уснуть…

— Нда уж… Вот так истохия…

Салтыков соскочил с постели и босиком прошлёпал по трескучим половицам рассохшегося паркета к Майкловой софе. По дороге ощупью взял пачку сигарет и зажигалку.

— Я курну, Майкл, не возражаешь? — Салтыков присел к нему на софу.

— Одеяло не подпали только.

Салтыков щёлкнул зажигалкой, глубоко затянулся. Сигарета на время помогла унять в его пальцах нервную дрожь. Какое-то время приятели молчали.

— Слушай, Майкл… — Салтыков первый прервал молчание, — А это правда?.. Ну, Негод говорил, что статья такая есть…

— Ему виднее, — вздохнул Майкл, — У него бхат на юхфаке учится.

— О Господи! И зачем я всё это затеял…

— Что затеял? — не понял Майкл.

— Да всю эту бодягу с Оливой… Если б я знал, что так всё обернётся… Блин, до сих пор не могу успокоиться…

— Ладно, хасслабься, — сказал Майкл, — Тебя в тюхьму не посадят. Это тех пхивлекают, кто угхожал там напхимех, или избивал, или насиловал, или ещё как-нибудь издевался над человеком… Ты же этого не делал?

— Господи, Майкл, конечно нет!!!

— Ну и хасслабься...

— Тяжело, Майкл! Я ведь действительно в последнее время вёл себя как мудак, но я правда не хотел ей ничего плохого…

— Ладно, шо тепехь об этом говохить… Человека конечно жалко…

— Хуёво как-то всё получилось… Бедный мелкий, одним словом…

— Нда уж… — озадаченно пробормотал Майкл, — Зхя, конечно, ты всё это затеял, всё-таки не надо было обещать ей жениться…

— Что правда, то правда, — вздохнул Салтыков, — Ну кто же знал, что всё действительно так далеко зайдёт…

— Но ты же сам знаешь, какие цели ты пхеследовал, сойдясь с нею…

— Майкл, не надо об этом…

— Зхя ты, конечно, с Яной начал мутить, — осторожно заметил Майкл, — Всё-таки это нехохошо было с твоей стохоны, согласись…

— Да я знаю, что нехорошо, но…

— Не, ну я, конечно, всё понимаю, но ты бы хоть подождал какое-то вхемя, хасстался бы спехва с Оливой, а потом уж…

— Да что уж там теперь, — вздохнул Салтыков, — Я вот только не понимаю, зачем она Оливе-то всё это рассказала, добить, что ли, её хотела…

Майкл промолчал, сосредоточенно глядя перед собой. Салтыков пытливо заглянул ему в глаза, но тот отвёл их в сторону.

Салтыков встал и, кое-как обойдя старый громоздкий рояль, подошёл к окну. Уже рассветало: двор был окутан синими сумерками, где-то слышны были одинокие скребки дворницкой снеговой лопаты. Снег хлопьями кружился в воздухе и тихо падал на старые качели во дворе. И на детскую лесенку, ту самую, на которой полгода назад, летом, сидела Олива в своих белых брюках и пела Майклу серенады, а Салтыков стоял внизу и умолял её спуститься вниз. Тогда Майкл впервые увидел её. А теперь, несмотря на зиму, всё осталось по-прежнему: двор тот же, лестница та же. Только Оливы уже нет. И уже никогда не вернётся то, что было…

— Помнишь, Майкл, какая она была…

И Олива на мгновение представилась Салтыкову как живая — но не той, какой она запомнилась ему полтора месяца назад — жалкой, некрасивой, понуро сидящей у чемодана со сгорбленной спиной, с опухшим от слёз лицом. Перед ним стояла та Олива, которая запечатлелась ему на фоне радостного, безоблачного летнего дня, долгожданного летнего дня, не отягощённого более учёбой в университете; на фоне той детской лесенки, выкрашенной в весёлые радужные тона, а ныне понуро торчащей из снежных сугробов. Та, летняя Олива, была красивой, жизнерадостной, с огоньком в глазах, которые так нравились когда-то Салтыкову и сводили его с ума. И конечно, она была не похожа на ту, которую он оставил, и сбежал от её душной, навязчивой любви.

— Бедному мелкому так мало нужно было для счастья… Даже этого я ей не дал…

Майкл посмотрел на Салтыкова. Тот неподвижно стоял, прижавшись лбом к холодному стеклу окна, и, казалось, замер в невыносимой тоске.

Глава 2

В другой, архангельской квартире, тоже не спали этой ночью. Новость об Оливе была известна и там.