О жестокости русской истории и народном долготерпении

«Всем известно», что российская история — самая кровавая и жестокая. «Русская земля — страшная, Питер…» — говорит Франц Лефорт молодому Петру в романе Алексея Толстого «Петр I».[1]

В романе действительно много жестоких сцен: пытки стрельцов, закопанная в землю женщина-мужеубийца, страшные публичные казни. Не раз и не два получается так, что Россия — это и есть жестокость, мир насилия и легкого, чуть ли не веселого кровопролития. А уголок Запада в Москве, слобода Кукуй — это другое дело. «Хохот, веселые лица, кубки сдвинутые… шумство».[2]

В общем, добрые они и хорошие, иностранные слуги Петра, намного приятнее русских.

Представление о жестокости русской истории и природной жестокости нашего собрата-соплеменника, о низкой цене человеческой жизни в России так укоренились в нашем сознании, что уже и возражать трудно. Сказать, что это чепуха, — так мне просто никто не поверит на слово.

Поэтому я рассмотрю нашу «страшную» и «кровавую» историю в разные ее периоды и прослежу, имеет ли отношение к истине столь мрачный исторический миф. И конечно же сравню — только правильно, с учетом временного фактора, — положение дел в России с положением дел в Европе.

Примерно в одно и то же время формируется Европа и Русь.

XI–XII века считаются в Европе временем осознания, идентификации себя Европой. Карл Великий в 800-х годах даже попытался восстановить Западную Римскую империю. Политическая и интеллектуальная элита осознают себя, конечно, не прямыми продолжателями традиций Рима, а скорее их наследниками.

Теоретически европейская цивилизация возникала из двух одинаково важных источников: из наследия Великого Рима и из наследия германских племен, завоевавших империю.

Наследие Рима… До сих пор оно покоряет умы и радует сердца. Наследие Рима — это великолепные дороги, водопроводы-акведуки и монументальные сооружения. Это идея гражданского общества, в котором каждый гражданин имеет неотъемлемые права. Это идея строгих, но разумных законов, равных для всех. Римляне сказали, как отрезали: «Закон строг — но это закон». Хорошо сказано. Однако им же принадлежит и авторство следующего высказывания: «Что позволено Юпитеру, не позволено быку».

Наследие Рима — это сам латинский язык, гораздо более сложный, чем тогдашние германские, более пригодный для выражения сложных понятий. Язык, на века ставший языком международного общения, преподавания в университетах, язык религии, литературы и науки. Наследие Рима — это, собственно, христианство, религия великая и мудрая, где бы она «технически» ни зародилась.

А еще наследие Рима — это рабовладельческий строй. Строй, при котором в Рим, в Италию, на имперские земли со всего тогдашнего мира ввозили рабов. Некоторым из них везло: они становились декламаторами, педагогами, личной прислугой, поварами, чтецами. Такой раб, оставаясь живой мыслящей вещью, жил сравнительно комфортно и мог достигнуть приличного для того времени возраста — лет 50 и даже 60.

Но это — судьба отдельных, привилегированных рабов. Римляне разделяли «раба из дома» и «раба с виллы». Раб с загородного поместья, виллы, жил недолго, в среднем от пяти до семи лет. Существовало много способов следить за говорящими орудиями, заставлять их работать, наказывать, поощрять. Чтобы выжать из раба как можно больше.[3] После этого добрый хозяин выгонял изможденного раба, а более жадный и строгий скармливал собакам. В Риме в устье Тибра был такой островок, на который полагалось свозить заболевших и состарившихся рабов. Если раб ухитрялся выжить и сбежать с островка — получал свободу.

Нравы изменялись, потому что Рим все меньше воевал, раб становился дороже и ценнее. Христианство меняло нравы. Согласно легенде, в 409 году некий монах выбежал на арену цирка, где должны были сражаться гладиаторы. Он поднял крест и закричал, что дети Бога не должны убивать себя на потеху другим Божьим детям. С этого года гладиаторские бои были в Риме запрещены.[4]

Но оставались традиции вести хозяйство руками рабов. Умение «разбираться в людях», то есть выделить самых беспощадных, поставить их в погонялы-надсмотрщики, а также понять, какой из рабов может быть опасен, оставалось таким же важным навыком для хозяина, как умение определить время сева или выжать хороший сок винограда.