"Женевский" счет

Эта книга для меня особенная.

Все началось очень давно, еще в 1959 г. — после моей первой победы на чемпионате мира по тяжелой атлетике в Варшаве. Именно с этого года меня стали называть «самым сильным человеком мира». По тем временам мне принадлежали выдающиеся рекорды силы.

Большой спорт (считай, профессиональный) давал средства и относительное время для литературных занятий. Именно с того года я начинаю и профессиональное занятие литературой.

Путь оказался непростым. Спорт увечил, отнимал силу, усталость от тренировок наслаивалась, казалось, ее не смыть годами. В таких условиях трудно было пробиваться к горячему и вдохновенному слову.

Но именно в 1959 г., написав несколько рассказов, я решил написать роман о революции, о всем том, чем она обернулась для России (да, роман — ни больше ни меньше).

Сам замысел не случаен. Потрясения от разоблачений Хрущевым зверств сталинизма не то чтобы утихали, входили в русло буден, а, наоборот, оборачивались явным расколом общества, все более распространяясь вширь и подводя к вопросам коренной важности: чем явилась революция, только ли в Сталине причина наших колоссальных несчастий? Одна за другой возникали теории, объясняющие причины трагедии. Нечего и говорить, что едва ли не подавляющее большинство из них были «верноподданными» — от правоверного ленинизма. И при всем том воображение будоражили судьбы тысяч и тысяч людей, выживших в нечеловеческих условиях лагерей и вдруг оказавшихся среди нас.

Я встречался со многими — и какие рассказы, биографии, невероятные случаи мне доводилось слышать! После я жадно по памяти восстанавливал наши беседы. Но выводы у всех были однозначны: виноваты Сталин, Берия…

Поначалу замысел романа я представлял себе вполне ясно. Да, Сталин — изверг, великий Ленин им обворован и оболган. За ленинизмом — счастье человечества.

Я накапливал материал, много читал, преимущественно по истории России и философии, одновременно энергично осваивая литературное поприще. Шлифовал мастерство в спортивных книгах печатали меня крайне скупо, но все же печатали, пока в середине 70-х годов я сам не отказался от публикаций. В условиях партийного диктата книги превращались в жалкую пародию на то, что ты хотел в них вложить. Не только цензура, но и редакторы калечили буквально каждую страницу, не оставляя в покое даже литературный стиль. Чтобы печататься, следовало потерять душу. Литературное вырождение при этом было неизбежно. Я принял сердцем: не будет тебе дано распрямиться на родной земле, — и с 1975 г. начал писать «в стол».

Нелегкая работа. Следовало учиться жить на гроши, потому что литературные заработки в основном были за эпизодические публикации в газетах и журналах преимущественно на спортивные темы.

Непосредственному написанию романа мешало чувство неудовлетворенности. Меня грызло понимание того, что события неизмеримо глубже моих представлений о них. И это даже было не столько понимание, сколько инстинкт. А самого материала доставало уже на несколько книг — такое нагромождение жутких и порой невероятных историй — только пиши.

Я все отодвигал и отодвигал исполнение замысла.

К концу 60-х годов я уже проникся пониманием преступности идей ленинизма, но логическая связь событий, подлинные, глубинные пружины трагедии не давались мне. И в самом деле, почему эта страшная болезнь поразила именно Россию? Почему народ несет на собственных плечах своих мучителей?

Я исповедую теорию, так сказать, личного постижения прошлого и настоящего. Для меня это принципиально. Это более чем длинный и неблагодарный путь, но он наделяет самостоятельностью. А за эту «материю» можно платить любую цену. Именно по данным причинам я не читал «самиздат» 60-х и 70-х годов. Кроме «Одного дня Ивана Денисовича», я не брал в руки ни одной работы А. И. Солженицына. Это было забавно, даже комично: у мира уже сложилась ясная картина того, что произошло в 1917 г., а я все складывал плиточки своей мозаики. Да, я искал свое осознание того, что случилось в 1917-м и где мы сейчас, кто мы…

К середине 70-х годов я был готов к работе, но сказались издержки большого спорта и литературных «насилий», слишком часто на грани потрясений — валом поднялись болезни. Когда после нескольких лет невзгод я окреп и написал роман «Красные валеты», рассказы, повести и добрую часть романа «Тайная Россия», то понял: пора. Но… человек предполагает, а Бог располагает…