Желанный

Я точно знаю, когда моя жизнь изменилась. В тот самый момент, когда его взгляд встретился с моим, и я увидела не равнодушие, а огонь и опасность, желание и голод.

Наверное, я должна была отвернуться. Наверное, должна была бежать.

Я не сделала этого. Я хотела его. Нет, нуждалась в нем. В нем и в том огне, который он разжег внутри меня.

И в его глазах я видела, что тоже нужна ему.

В этот момент все изменилось. Больше всего изменилась я сама.

К лучшему эти перемены или нет… что ж, увидим.

Мой дядя Джен, даже будучи мертвым, знал, как закатить вечеринку.

Его пентхаус на берегу чикагского озера был переполнен разномастным собранием горюющих, большинство из которых выпило столько вина из знаменитого подвала Говарда Джена, что любая изначальная грусть растворилась, и теперь эти поминки или собрание, или как это еще можно было назвать, стали куда менее мрачными. Политики вперемешку с финансистами, художниками и учеными улыбались и смеялись, поднимая бокалы за покойного.

По его требованию официальных похорон не проводилось. Только это собрание друзей и семьи, еда и выпивка, музыка и веселье. Джен – он ненавидел имя Говард – прожил веселую жизнь, и на его похоронах это было очевиднее, чем когда бы то ни было.

Я чертовски скучала по нему, но не плакала. Не кричала и не говорила об этом. В общем-то, я ничего не делала, просто брела через дни и ночи, потерянная в буре эмоций, с оцепеневшим рассудком. С онемевшим телом.

Я вздохнула и дотронулась до подвески на моем серебряном браслете. Он подарил мне крошечный мотоцикл чуть больше месяца назад, и этот подарок заставил меня улыбнуться. Я не говорила о том, что хочу ездить на мотоцикле с тех пор, как мне было шестнадцать. Прошли годы с тех пор, как я ехала позади мальчика, крепко обхватив его за талию, и мои волосы развевались по ветру.

Но дядя Джен знал меня лучше прочих. Он видел девчонку, спрятанную внутри принцессы. Девчонку, которая воздвигла эти стены по необходимости, но все еще отчаянно желавшую стать свободной. Которая хотела надеть поношенные джинсы, кожаную куртку и немного оторваться.

Иногда у нее это получалось. И иногда это заканчивалось плохо.

Я сильнее сжала подвеску, когда воспоминания о Джене, держащем мою руку, обещающим сохранить мои секреты, нахлынули волной, и мои глаза наконец наполнились слезами. Он должен быть рядом со мной, черт возьми. От звуков смеха и разговоров, наполнявших комнату, меня затошнило.

Хотя я знала, что Джен хотел именно этого, я еле сдерживалась, чтобы не ударить каждого, кто подходил ко мне и тихо бормотал, что Джен теперь в лучшем месте, и просто чудесно, что он прожил такую замечательную жизнь. Это было чушью, ему не было и шестидесяти. Активный человек не должен умирать от аневризмы на шестом десятке, и никакие стандартные фразы не заставили бы меня подумать иначе.

Я нервно переступила с ноги на ногу. На другой стороне комнаты был организован бар, и я специально удалилась от него на максимально возможное расстояние, потому что больше всего хотела текилы. Хотела вырваться, пробиться сквозь оцепенение, которое окутало меня коконом. Бежать. Чувствовать

Но этому не бывать. В этот вечер алкоголь не должен был коснуться моих губ. В конце концов, я была племянницей Джена, и это делало меня своего рода хозяйкой вечера и заставляло торчать в пентхаусе. Почти четыреста квадратных метров, но я могла поклясться, что украшенные картинами стены сжимаются вокруг меня.

Я хотела взбежать по винтовой лестнице во дворик на крыше и прыгнуть с балкона в темнеющее небо. Хотела облететь озеро Мичиган и весь мир. Хотела ломать и кричать, протестовать и проклинать судьбу, которая забрала хорошего человека.

Дерьмо. Я втянула воздух и посмотрела на изысканный, древнего вида блокнот, лежавший в витрине из стекла и хрома, на которую облокотилась. Книга в кожаном переплете была искусно сделанной копией недавно обнаруженных заметок да Винчи. Этот дубликат «Книги Сотворения» содержал шестнадцать страниц исследований животных и был открыт на середине, демонстрируя поразительный набросок своего молодого хозяина – его исследования знаменитого, но так и не обнаруженного щита дракона. Джен собирался приобрести эту записную книжку, и я помнила, как он злился, когда ее увел из-под носа Виктор Нили, другой чикагский бизнесмен, чья коллекция могла посоревноваться с дядиной.

В то время я только начала учебу в Северо-западном университете, и моим первым основным предметом была политология, а вторым – история искусств. У меня нет особого таланта, но я рисовала всю свою жизнь и была очарована живописью, и особенно Леонардо да Винчи, – с тех пор, как родители первый раз привели меня в музей в возрасте трех лет.

Я считала «Книгу Сотворения» более чем классной и даже злилась на Джена; не только за то, что он ее упустил, но и за прессу, которая сыпала соль на рану, сообщая о прекрасном приобретении Нили.