Здравствуйте, братья!

Перед стартом я торжественно обещал: каждый вечер буду подробно рассказывать обо всем, что случилось за день. Какие бы события ни происходили — пусть даже самые будничные. Мне много раз внушали, что историкам, писателям, психологам и всем остальным, кто будет изучать материалы первой в истории человечества межзвездной экспедиции, очень важны любая мелочь, любой штрих. И во имя научной любознательности неведомых наших потомков я вдохновенно декламировал по вечерам. Особенно красноречив был в первые три дня — наговорил почти катушку, которой должно было хватить на целый месяц. Дельной информации в этом море словесного вздора содержалось, разумеется, на миллибит. Эмоции, воспоминания, пересказ бесконечных наших бесед и тому подобное. Описывал даже деликатные семейные разногласия, которые обнаружились в первые же дни. Друзья слушали мои упражнения, посмеивались, но не мешали...

Когда мы вышли из анабиозных камер, я первым делом взялся за диктофон, хотя описывать было по существу нечего — для нас прошла самая обычная, без сновидений, ночь. Но часы звездолета отсчитали два с половиной года, но на Земле минуло почти три десятилетия! Одних рассуждений на эту тему хватило на десятки метров. А когда «Ульма» услужливо сообщила, что мы вынырнули из небытия на границе чужой звездной системы, я снова превратился в Цицерона. Стал даже опасаться, что при таких темпах наш запас магнитных нитей окажется явно недостаточным.

Но сейчас говорю после перерыва в одиннадцать дней. Не мог себя заставить, как ни старался. Сначала даже сама мысль о диктофоне казалась нелепой, чуть ли не кощунственной. Несчастье оглушает, опрокидывает самые привычные понятия. Да и где там было до обычного непринужденного, чуть сдобренного юмором рассказа! Хотелось выть от глухой звериной тоски, и жизнь казалась лишенной всякого смысла. Не скрою, был момент, когда мы оба оказались на грани помешательства. И все-таки время чуть заглушило боль утраты, заставило анализировать случившееся...

Катастрофа произошла на следующий день после нашего пробуждения. Звездолет почти погасил скорость. Где-то в бесконечной дали затерялась крошечная желтая звездочка — родное наше солнышко. А чужое солнце, бело-голубое, непривычное, с каждым часом, казалось, росло на экранах обзора, колдовски манило к себе. Меньше чем через месяц мы собирались ступить на неведомую планету. И, конечно, эта тема вытеснила в наших разговорах все остальное. Спорили об одном: удастся ли встретить здесь разумную жизнь и какой она может оказаться.

Был обед, когда тонко запел зуммер сигнала «общее внимание». Все насторожились: из-за пустяка «Ульма» беспокоить не станет. И действительно, машина сообщила необыкновенную новость. Впереди обнаружен объект неизвестного происхождения, излучающий радиосигналы.

Нетрудно представить, что произошло в нашей кают-компании. Все вскочили, экспансивная Мария обхватила Валю и закружилась с ней в немыслимом танце. Смит поднялся так резко, что опрокинул тарелку. Хотя осторожная машина и сказала «неизвестного происхождения», никто из нас не сомневался, что мы встретились с вестником иной цивилизации. Да, все с нетерпением ожидали этого момента, но кто мог подумать, что он наступит так скоро!

Прошло несколько томительных минут, пока «Ульма» добывала новую информацию. Потом она уточнила координаты объекта, его скорость и геометрические размеры. И тут бурная радость сменилась некоторым разочарованием. На расстоянии двухсот километров от нас с небольшой относительной скоростью движется... крохотный шарик, диаметром сантиметров десять. По сразу вытянувшимся лицам товарищей я понял: они ждали того же, что и я, — по меньшей мере встречи с чужим космическим кораблем.

— Что ж, — сказал наконец Алексей. — Это неплохо. Думаю, не мешает выяснить, что за мячик тут бродит в пространстве. Во всяком случае его соорудили чьи-то руки... Вот и познакомимся поближе.

Командир решил лететь сам. Вместе с Ниной, которая никогда не расставалась с мужем, они стали готовить разведывательную ракету. А сели в нее трое. Валя сумела упросить, чтобы ее тоже взяли в полет. Пожалуй, она могла уговорить кого угодно, и железная решимость нашего сурового начальника таяла под ее синим взглядом. Мы с Робертом остались в центральной рубке, Мария — внизу.