Здравствуй, вечность

Метель в свете фар создавала иллюзию, будто летишь сквозь звезды в далекой-далекой галактике. Карина поерзала и едва сдержала вздох: галактика была нашей, постыло знакомой. Об этом не давала забыть пружина, которая прорвала обивку в самой некомфортной части сиденья и грозила набедокурить в местах, с конструкцией автомобиля не связанных.

— Знаешь, как называется наша работа? — кипятился капитан Григорович, лихо выворачивая руль при обгоне. — Пойди туда, не знаю куда, найди того, не знаю кого. Придумали слово: Вечные. Ищите, болезные. А как? Знать бы, кто они: нашедшие эликсир вечной жизни счастливчики, внедрившиеся инопланетяне, присвоившие открытие ученые, прежняя раса, или еще кто. Никаких зацепок, одно название.

— Еще были версии про падших ангелов и вампиров, — с вымученной улыбкой вспомнила Карина.

— Леших и домовых прибавь. Кощей — Вечный? Без сомнения, он же Бессмертный. Нужно брать в разработку. Составляй план, поднимай людей, начинаем розыск.

Вечные шутки о Вечных. Карина поглядела, как профессионально капитан управляется с вверенным средством передвижения, в чужих руках редко доезжавшим до точки Б, поскольку упрямо не заводилось в точке А. В руках Григоровича любое дело спорилось: и старая техника воскресала, и люди без дела не сидели. И вообще.

— Васильев считал, что нужно отрабатывать даже абсурдные версии, — обронила Карина.

Ее взгляд перетек в окно: над головами шел на посадку белопузый лайнер.

Григорович явно симпатизировал ей, бывшей стажерке, а ныне почти догнавшей в звании соратнице. Просьбу подвезти он, как всегда, исполнил безоговорочно. Когда автомобиль подрулил к зоне прилета, Карина аккуратно снялась с крючка пружины, так и не признавшись в незаметной глазу проблеме. Потом. Кому-то другому. Или это сделает кто-то другой, более растяпистый.

— Встречаешь родителей? — поинтересовался, наконец, капитан. — Может, жениха? Ничего от любимых коллег не скрываешь?

Если б не работа бок о бок… Карина потупилась. Застегивая пальто — форму вне торжественных случаев и вызовов на ковер сотрудники не носили — она объяснила:

— Елена Ивановна прилетает. Хочу поговорить.

— Это зря. — Капитан скривился. — Думал, у тебя, как у нормальных людей, пятница вечер, а ты, оказывается, по делу. Знал бы, не повез. И, для информации: с Еленой поосторожней, ее благоверный с Казанскими в терках, под горячую руку не попади, когда его на тот свет отправлять будут. Может, пойти с тобой? Или подождать?

Подождать? Из живота поднялась теплая волна, и планы едва не рухнули под воловьим взором Григоровича. Нет, никаких служебных романов. К тому же, капитан занят аналогичным расследованием, здесь они конкуренты.

После учебы Карину распределили в недавно созданный отдел «Ноль». Работенка, сказали знающие люди, непыльная, сиди, помалкивай, да дважды в месяц в платежной ведомости расписывайся. Зато карьерный рост бешеный, нигде, как в секретных отделах, такой текучки нет, и так быстро звезды на погонах в размере не растут. Знать бы на тот момент причину текучки…

Капитан ждал ответа.

— Спасибо, не надо, — выдавила Карина.

— Не надо пойти или…

Оба отвели взгляды.

— Я доберусь.

— Хорошо. — Стекло в приоткрытом окне поехало вверх. — Если что — звони.

Уехавшая машина обдала теплым чадом, щеки кольнуло вихрем снежинок. Вскоре Карину поглотил зев посадочного терминала, наполненного людьми, как сытый кашалот планктоном. Вдали от паспортного контроля толпа встречающих и таксистов быстро редела, и около ВИП-зоны настигла блаженная тишина. Табло показывало, что рейс приземлился.

О бывшей начальнице в отделе старались забыть. До нее Васильев копытами землю рыл, уже забрезжило что-то конкретное…

Подполковник Васильев — легенда отдела. За пять лет существования в «Нулевом» сменилось несколько руководителей, и ожидалось назначение нового. Васильев был первым. От призрака результата, забродившего при нем по коридорам здания, где отделу выделили целый сектор, у сотрудников поднялись настроение, зарплаты и амбиции.

Взрыв газа в подъезде, где находилась его квартира, поставил точку на карьере подполковника. Не погиб, но — который год в коме, и оптимизма, как говорили, состояние не внушало.