Здесь таких нет, кому повезло…

– Я слепой. Пожалуйста, купите сборник моих стихов. Всего сто рублей. Деньги кладите в передний карман сумки, оттуда же можете взять сдачу. Я полностью доверяю вам. Автограф есть на каждом экземпляре.

У слепого мягкий убаюкивающий голос и незабываемое лицо. Чёрная полоса судьбы старательно прятала иконописные черты под грубыми, неряшливыми мазками шрамов, и ей почти удалось. Это старание заставляет отводить взгляд, капает в душу и мысли промозглым, тягостным… Я уверен – большие чёрные очки скрывают что-то, способное превращать ваши сны в кошмары. Далеко не самое лучшее из того, что хочешь увидеть в последней электричке.

Слепой медленно идёт по вагону – высокий, сутулый, живое напоминание о жестокости бытия. И, кто знает, был ли в ней хоть какой-нибудь смысл или слепому просто не повезло?

«Шарк… шарк…» – подошвы старых тёмно-зелёных полуботинок рассказывают о каждом шаге, белая трость изучает путь скупыми выверенными движениями.

В левой руке слепого зажато несколько увесистых брошюр с тонкими обложками цвета пепла. Возможно, под ними – такое же рифмованное уныние, но есть шанс, что под пеплом скрыта жемчужная россыпь…

Редкие и, в основном, усталые пассажиры встревоженно косятся на слепого. Потом отворачиваются к тёмному, заклёванному моросью окну, словно льнущая к нему темнота может спрятать их лучше, чем тьма, поглотившая реальность человека с белой тростью.

Я – единственный, кто ждёт его приближения.

– Простите, можно полистать сборник?

– Разумеется, – страшная улыбка полна достоинства. – Можете начать с любой страницы, здесь собрано лучшее за последние семь лет.

Придерживая брошюры, я аккуратно беру верхнюю. На обложке – три слова, изображающие могильный крест. Чёрные буквы, грубый, будто бы обшарпанный шрифт. Вертикальную планку «Александр» перечёркивает «Бо(ль)г». Ко второй «а» слева прилепилась «р», справа от «н» – «ы».

Александр Бо(ль)г. «Раны».

Открываю ближе к середине.

…вера падает в небыль,

радость нынче с грехами венчана.

в мир ведёт, где у хлеба –

одуряющий вкус человечины…

Я перелистываю в начало, смотрю на автограф. Короткая фамилия написана колючими, нанизывающимися друг на друга буквами; почерк безумца. Или гения?

Закрываю сборник, достаю из кармана куртки купюру в двести рублей. Глубоко запихиваю их в наполовину расстёгнутый карман чёрной кожаной сумки, висящей на плече слепого. Сдачу не беру.

Негромко благодарю слепого. Он кивает с тем же достоинством и продолжает свой путь. Сборник исчезает в чехле ноутбука, и я откидываюсь на спинку сиденья, прикрываю глаза.

«Семь лет».

Именно столько я перешагиваю через человеческие законы ради спасения этого мира. Слепой поэт и ему подобные – как «маячки», дающие понять – мир хрупок, ему нужна опора таких, как я. Мы несём свою ношу ради его гармонии и равновесия.

Я не одинок. На планете хватает тех, кто не даёт нашей реальности стать подобием кровавого балагана, после которого невозможен возврат к прежним временам. Хаос, безумие, тлен – это то, что пожрёт мир за считанные дни, если мы перестанем помогать ему. Поддерживающие равновесие не ищут известности, богатства, удовольствий; они просто делают то, что от них просят.

Судя по тому, что моя электричка спокойно едет навстречу ночи, а не превращается в кусок раскалённого металла, зажаривая пассажиров заживо, мы справляемся.

За окном проплывает очередная платформа.

– Станция Новосельская, – сообщают динамики. – Следующая станция – Молитва-Грошево.

Я ни разу не мог сдержать грустной улыбки, услышав это название. Не могу и сейчас. Мир спасают не слова, большинство из которых не стоят ничего, а поступки. Это – острие ножа, протыкающее глазное яблоко старухи. Это – мелко изрубленные пальцы подростка. Это – сжатый щипцами язык беременной за секунду до рывка. Это – кровь, кровь, кровь… Порой мне безумно жаль, что наш мир можно спасти только так. Жаль, что другого выхода нет.

На следующей станции в вагон заходит вестник. Его можно было назвать иначе: куратор, шеф, распорядитель… Но я выбрал другое слово. Ведь он приносит весть о том, что совсем скоро на моём счету появится ещё одна жертва. Или две. Такое тоже бывало, хотя и всего раз.

Этот вестник – сорок второй. Или сорок третий? Забыл, плохо…

Приносящие весть всегда разные, ничуть не похожие друг на друга. В прошлый раз это была несимпатичная, неумело крашеная под Мальвину девица с густо татуированными руками: бессмысленное ассорти из японских иероглифов и латыни, экзотические цветы и мужской член с крыльями аиста. Девица хлопала глуповатыми глазами, гоняла во рту мятную жвачку и раздражала скудным словарным запасом.

До неё – мужчина с внешностью профессора: дорогие часы, великолепный костюм, отчётливая холодность в общении. До него – таджик или узбек лет двадцати с небольшим: узколобый, худой, говорливый и дёрганый, как наркоман в преддверии ломки…