Зашифрованный план

Говорит мне Иван Григорьевич — старый десятник приисковой конторы:

— Достать бы нам эту тетрадку и были бы мы с тобою, Сергеевич, первые люди по здешнему прииску!.. Была она в красной сафьяновой корке. И запомни еще, золоченая буква «Р» отпечатана у ней на переплете...

За окном — ночь, просветленная снегом. В комнате нас двое. Сидим в полушубках и шапках. Иногда подходим к железной печке, достаем уголек для прикурки.

Стол мой завален листами чертежной бумаги и полуразвернутыми картонами планов.

Я принимаю архив разведки. Керосиновая лампа озаряет наши головы, одинокие в просторе мрака. В облаке теплого красноватого света мы одни в покинутом на ночь доме.

— В сафьяновом переплете? — машинально переспрашиваю я, любуясь картой.

Сделана она с большим мастерством. В нашем, тысяча девятьсот двадцать четвертом году, так еще не научились делать. Точность, изящество!.. Плотный ватман не пожелтел за годы. Акварель положена чудно!..

Эта карта и напомнила Ивану Григорьевичу о таинственной тетради в красном сафьяновом переплете. Еще в царское время видел он ее у золотопромышленника Рудакова, которому принадлежал тогда разрабатываемый нами теперь прииск.

Интересная карта! Это план огромной разведки... Не мало, вероятно, было потрачено на нее я времени, и денег.

— Буринда это, не иначе, — убеждает меня Иван Григорьевич. — Рудаков, ведь, четыре года ее шурфовал!

Я пожимаю плечами. Трудно что-нибудь сказать. В отличие от обычных карт, эта совсем нема. Даже нет названий речек. Через лупу я отыскал только одну полустертую карандашную надпись — над каким-то ручьем — «Торбалык».

Принято, что шурфы, изображаемые на картах квадратами, красятся красным, если содержат хорошее золото, и желтым, когда только обнаруживают следы металла. Пустые шурфы не закрашиваются вовсе.

Здесь же все квадраты однообразно залиты синею тушью, и у каждого свой номер.

Пояснений никаких — полная тайна!

У меня нет оснований особенно интересоваться этим планом, но Иван Григорьевич настаивает. Любит он всякие тайны!...

— Где река Торбалык? — спрашиваю я.

Брови Ивана Григорьевича, округляясь, поднимаются над прищуренными глазами. Широкое лицо с красноватым носом и седыми, отвисшими усами клонится на бок.

— Не слыхал, — говорит он тихо. — Может быть, не у нас?

— А, может быть, и план-то нездешний, Иван Григорьевич?

— Рудаковский план, — продолжает настаивать старый десятник. — Я тебе говорю, что это разведка Буринды... Река-то на полдень течет, вот и на плане эдак же...

Он начинает волноваться.

— Хитрый, дьявол, какой! Увез объяснение и всю работу похерил...

Я откладываю немую карту в папку с пометкой «Неизвестные».

Уже с месяц, как я вожусь в конторе, стараясь привести в порядок дела разведки. Явились мы сюда с поручением треста. Каждый работает на своем участке. Мы — это новый управляющий, инженер и я. Работаю я здесь в качестве топографа и горного техника.

Прииск возглавляем мы трое. От треста у нас задание: поднять производство, упавшее до немногих процентов довоенного промысла.

С начала гражданской войны сюда никто до нас не заглядывал. И жили здесь старожилы и работали — «как бог на душу положит», — серо, уныло, непроизводительно.

С нашим приездом прииск ожил. Приискатели расшевелились. Стали рождаться предложения. Вспомнились старые, неосуществленные проекты.

Я счастлив, что набрел на Ивана Григорьевича. Кем только он ни работал на приисках! И конюхом, и забойщиком, и разведчиком.

Много видел Иван Григорьевич людей — и малых, и знаменитых. Мне он называл фамилии известных ученых, некогда приезжавших в эти края. Служил он им всегда неизменным проводником.

После революции старик стал десятничать при конторе. Знает он свое дело очень хорошо. А лучшего справочника по району и не сыщешь.

Иван Григорьевич вечно ищет работы и людского говора. Когда он один, то всегда грустит. Это у него с тех пор, как белые убили сына. К каждому новому человеку, если он хоть немного напоминает погибшего, старик быстро и крепко привязывается.

Вот и мне он говорит, что я такой же высокий, и с таким же сухим и открытым лицом, как у покойника Васи. Только волосы у него были черные, а мои светлые...

Я хмурюсь. Неловко чувствуешь себя перед открытым человеческим горем, которому не можешь помочь.

— Не идет у меня из башки рудаковская книжка! — говорит на прощанье Иван Григорьевич.

Над горами, над ярусами зеленых пихт висит беспросветная серая пелена. Она срывается иногда облаками метели и тогда будто рушится само небо, рассыпанное в снежинки.

По белым корытам речных долин укатались гладкие дороги. Но перебивается еще на тепло погода и черным мерцаньем дрожат незастывшие полыньи.

Мы едем с нашим инженером уже пятый километр, а старая разведка все еще не кончается.

Через всю долину Буринды, от берега к берегу, через ровные промежутки, зияют провалами старые ямы. Эго — шурфы. Ими определяли золотоносность долины.