Запах разума

Салон автобуса мог бы вместить человек сто — громадный автобус, я бы сказал, просто автобусный монстр какой-то — но пассажиров в нём оказалось только трое.

Вместе со мной.

Ну, или, считая лейтенанта, может быть, четверо. Хотя он, по-моему, не считался.

Оттудашний лейтенант вошёл в переднюю дверь и сел на высокое сиденье за стеклянной перегородкой, для экскурсовода, наверное, а не в салон. Не собирался он с нами знакомиться, да не его дело это и было — знакомиться с нами; он нас сопровождал до места — и всё. Поэтому для нас его всё равно что не было. Он нам пока что был чужой, а мы ему — и подавно.

Мы все — мы как-то не ожидали, что это будет автобус, да ещё такой здоровенный и шикарный. Наверное, поэтому при посадке каждый выбрал себе место поудобнее, как на гражданке сделал бы. Белёсый парень, плотный, квадратный, скуластый, курносый, как бульдог, уселся посредине, напротив панорамного окна. Второй, худой и жёсткий, загорелый, но по-славянски такой загорелый, не как тропические южане, устроился впереди, прямо-таки коленями уткнувшись в стенку кабины. А меня отчего-то понесло в самый конец салона, где широченный диван, и я на нём только что не улёгся.

И минут пятнадцать, или даже двадцать, нам всем было очень хорошо.

Автобус летел по шоссе стремительно и плавно; за чуточку затемнёнными стёклами плыли рыжие октябрьские леса — и, кажется, мы все отдыхали и почти поверили, что это экскурсия такая… и веры хватило на четверть часа.

А потом загорелый обернулся и ещё раз обернулся. Он был здорово загорелый, а серые глаза на тёмной физиономии выглядели совсем бесцветными. Смотрел он одновременно тревожно и как-то насмешливо, что ли. Бульдог посмотрел на него, посмотрел на меня — и пересел ко мне поближе, даже кресло откинул, чтобы было удобнее оборачиваться. И сказал:

— Кресла, как в самолёте.

Загорелый услышал, что мы начали разговор, встал и подошёл по салону. И сел с другой стороны от прохода, в ближайшее кресло. Всё равно мы оказались совсем не вплотную. Нам всем хватило вплотную в казарме за этот месяц.

— Ага, — сказал я. — Как в самолёте.

И загорелый усмехнулся, будто он сто раз летал в самолёте и как-то догадался, что мы с бульдогом самолёта в глаза не видели, разве только по телевизору.

— Ещё налетаемся, — сказал бульдог. И посмотрел на загорелого, щурясь. — Спецура, сто пудов. Горячая точка. Как выбирали — ты понял, да? С подготовкой, понял? — «понял» он выговаривал, как «поэл».

— Да! — протянул загорелый, и «да» он говорил, как «до-о». Звучало это почти глумливо. — До-о, спецура, а как же.

— С подготовкой, говорю, — фыркнул бульдог. — Кандидат в мастера по боксу, поэл? И самбо — пять лет занимался.

— До-о, — кивнул загорелый. — Вот и я тоже… с семи лет… областные соревнования… призовые места брал…

На физии бульдога появилась тень уважения.

— Чего у тебя? — спросил он с любопытством. — Борьба? Не похоже на бокс — борьба?

— Вольная, — с деланно серьёзной миной сказал загорелый. — Латиноамериканские танцы.

У бульдога отвисла челюсть.

— Че-го?! — спросил он то ли злобно, то ли обиженно.

Загорелый щёлкнул пальцами, как кастаньетами.

— Ну танцы, танцы, знаешь? Самба, пасодобль! — и расхохотался. У него оказались шикарные белые зубы, улыбка, как у киногероя.

— Урод, — сказал бульдог тоскливо и повернулся ко мне. — Ты-то хоть нормальный? — спросил он с надеждой. — Или тоже… попадобли какие-нибудь?

Загорелый снова расхохотался, беззлобно и весело. А мне вдруг стало стыдно до невозможности, хотя стыдиться было решительно нечего.

— Я ничем таким не занимался, — сказал я небрежно, надеясь, что эти типы не заметят, как у меня горят уши. Уши, кажется, занимали невероятно много места, светились, как стоп-сигналы — а волосы остригли, и спрятать уши было негде. — Только плаваньем немного… в школе…

Бульдог шмыгнул курносым носом. Он весь был — сплошное воплощение досады.

— Спецура, хм… — задумчиво проговорил загорелый. — Наши боевые качества интересовали этого серого штатского джентльмена с военной выправкой очень и очень условно, если интересовали вообще… Его занимали наши организмы, господа. Здоровье. Лёгкие, видимо. Предположу, что вы тоже не курите, господа?

— Удод тебе господин, — огрызнулся бульдог.