Замок Мистерса

За окном бушевала стихия. Глубокая ночь озарялась вспышками молний и гремела от раскатов грома. На окно обрушивались тонны воды, а капли врезались с барабанной дробью, создавая постоянно-приторно скучную мелодию. В одной из маленьких комнатушек ветхого дома с единственным окном находился сгорбившийся силуэт сидящего перед столом. Майк Тумми засиживался за столом долгое время, и спина давала об этом знать болью в мышцах. Стуча пальцами по клавишам пишущей машинки, он создавал очередное своё творение. Если не кривить душой, Тумми отождествляли с отвратным автором с бездарными и поверхностными творениями, которые он считал непризнанными шедеврами. Откинувшись на спинку старого кресла, издавшего уставший скрип, он дал расслабиться спине и затянулся отвратительной папироской (хорошую себе он просто не мог позволить). Он не любил курить, но прочитав как-то биографию очень известного и популярного писателя Стивена Короля, который, в свою очередь, творил с зажатой в зубах сигаретой, стал подражать манере творческого процесса. Он с горечью поднялся с кресла, которое с облегчением скрипнуло, довольное его уходом, выдохнул дым и направился через сизое облако к окну. Майк, бедный Майк был писателем, которого серьёзно не воспринимали, но у него была черта, которой не хватало остальным и плохим и не очень авторам, улучшающая его характер, – настойчивость. Она стальным грифелем держала осанку Майка, не давая ему согнуться и упасть замертво. Тумми продолжал писать каждый день до глубокой ночи, как эта. Каждую его работу отвергали по разным причинам, но неизменно было – отрицательная критика. С критикой, конечно, он не был согласен, что его очень злило и приводило в негодование. Майк, как всегда, всё сделал по-своему. Он собирал произведения в коробку, но убирал не в подвал или чердак или куда-нибудь ещё подальше в тёмное сырое гниющее место. Нет, совсем нет, этого позволить себе не мог. Коробку ставил рядом со столом, наполняя своими словами, мыслями, сюжетами – все то, что всю жизнь делал. Коробка наполнялась работами, и со временем рядом появилась вторая. Но Майк продолжал верить: может, кому-нибудь понадобится его работа. А она вот, под рукой, готова явить себя миру. Войти в него через глаза читателей и жить в устах и воспоминаниях. Но всё, что делали коробки – так это валялись под ногами и хранили пожелтевшую бумагу и произведения, покрываясь слоями пыли.

Погода казалась Майку агрессивной и злой, как дикий зверь, бродивший в поисках жертвы. Но он почувствовал в ней нечто опасное. То, перед чем должны испытывать трепет, как та сила, которая сейчас демонстрировалась. Комната озарилась блекло-белой вспышкой, а потом наполнилась свирепым голосом грома. Окно омывалось стольким количеством воды, что рассмотреть что-либо за ним он так и не смог. Он видел только темноту ночи в собственном отражении. Поправив серебряные запонки (подарок от его матери, верившей в его успех. «Верь в успех, и непременно он тебя догонит, как бы ты ни стремился вперёд», – любила она повторять ему, как только у него у маленького что-то не выходило, и он опускал руки, кидая увлечение), увидел их блеск в озарявших небо молниях. Ему нравилось, как на нем сидит жилетка, она делала его представительным, утончённо-стройным и привлекательным молодым человеком. Даже в доме носил костюм, и это походило на то, как слиток золота лежит в ржавом сейфе. Плюхнувшись снова в кресло, которое измучено скрипнуло с его появлением, положив руки перед машинкой, с расстройством затянулся папиросой (приметив про себя, какая она была гадостная на вкус), а затем выдохнул клубок дыма. Пальцами гладил клавиши, пытаясь собрать мысли, но ослепительная вспышка и гром мигом встрепенули писателя, и он подпрыгнул от неожиданности. Мысли взметнулись, как испугавшиеся голуби, и разлетелись кто куда.

– В таких условиях просто невозможно творить! – проговорил Майк слегка писклявым голоском. – Это уже становится невыносимым… – «Зачем себя мучить так? Что это мне даёт? Я просто убиваю время или чем вообще я тут занимаюсь? Зачем мне все это нужно?» – не переставал мучить себя разными вопросами, словно засыпал яму кучками земли, в которой находился на самом дне.