Замена

Я снова проснулась с головной болью. Действие таблетки закончилось, а значит, мне пора. Пора открыть глаза, увидеть, как сочится свет в щели тяжелых штор. Пора слушать шум крови в собственных висках.

Пора, сказала я себе.

Мир всегда другой, когда я просыпаюсь от боли. Он тусклый, как выгоревший кинескоп.

«Ты скоро перейдешь на армейские „колеса“».

Даже сейчас я помню, кто и когда это сказал. Я могу восстановить до деталей этот разговор – вплоть до блика света на стакане – только мне это не поможет. «Помощь». Надо всего лишь повернуть голову, всего лишь. На тумбочке у кровати лежит опрокинутая и открытая капсула: я не успела ее вчера закрыть. Уснула. В капсуле – двадцать три серо-голубые таблетки. Двадцать три сеанса двухчасового блаженства, ради которого стоит все же повернуть тяжелую звенящую голову. Стоит. Потом – стоит протянуть руку, стоит приподняться и уж точно стоит сесть в кровати. Стоит как можно чаще мысленно повторять «стоит».

В глазах потемнело, потому что совсем рядом с капсулой ожил телефон. Я поняла, что прикусила губу и поторопилась разжать зубы. Виброзвонок отзывался в тумбочке – звоном стакана, слабым шорохом таблеток со спасением.

Виброзвонок был одного цвета с моей болью.

Я протянула руку и нашла дрожащий аппарат. Простой кожзаменитель, черный глянец футляра, флип на магнитной застежке. Я держала ладонь на зовущем телефоне, и боль отпускала: она точно знала, что сполна получит свое, ведь звонок не означал ничего кроме работы. Откинуть клапан, получить по глазам таким бледным и таким ярким светом экрана – и, не читая:

– Да.

– Рей, это директор Икари.

– Да, Икари-сан.

– Замена оказалась бесполезна.

– Я поняла.

Я давно поняла, и потому успела убрать трубку от уха, прежде чем в ней начал биться зуммер отбоя. «Давно поняла» – отличная мысль, чтобы как следует проснуться и крепко зажать в руке маленький серо-голубой кругляш.

Добро пожаловать в твой новый день.

В туалете я почти пришла в себя. Бачок за ночь сам собой не починился, а вот лампочка светлела на глазах. И наши гнилые электросети тут не при чем: это начинало действовать лекарство. Боль еще билась в голове, стучала в виски, но это была ерунда, потому что ее место уверенно занимал белый шум – немножко безразличия, немножко заторможенности. Немножко обычной меня.

«А так и не скажешь», – решила я, рассматривая свое отражение в зеркале. Поводок мигрени опасно подрагивал, она все еще была где-то там, и я все еще боялась даже приоткрыть рот. Со сплошного фона желтоватого кафеля на меня смотрела я сама, и до всех прочих дел стоило исправить одну деталь: глаза.

Или две, потому что сначала нужно умыться.

Не отрывая взгляда от кончика своего носа, я нашарила пузырек с жидким мылом. Каким-то мылом.

«Слушай, ну чем ты так пересушиваешь себе кожу? Средством для мытья посуды?»

Обязательно посмотрю на этикетку, Ибуки-сан. Как-нибудь в другой раз.

Гудящий водоворот уходит в слив, шумит кран – мне даже когда-то объясняли, почему краны шумят. До того я считала, что они должны шуметь, что это их ежеутренняя обязанность – грохотать над самым ухом.

Выпрямляясь, я поняла, что боли больше нет, и поискала взглядом часы: семь двадцать. Я вытирала лицо, следила за секундной стрелкой и ловила ее ритм. Еще около семи тысяч «тик» – и пойдет новый отсчет, так что лучше сразу застегнуть на руке тонкий браслет и сделать все возможное, чтобы в последние полчаса не слишком часто поднимать запястье к глазам.

Коробочка с контактными линзами, уже почти пустой флакон с раствором – иногда мне кажется, что я могу смотреть на них бесконечно. Иногда мне кажется, что их лучше выкинуть, и придти на работу, как есть. Подумаешь: я обрасту всего лишь еще одним прозвищем, еще одной кличкой.

Подумаешь, повторила я и запрокинула голову, чтобы промыть глаза, посмотреть на потолок сквозь зудящую и чешущуюся дымку. Я выловила из контейнера первую линзу. Вечная утренняя игра: левый глаз сначала или правый? Единственное веселье, доступное после кислой таблетки с серо-голубым счастьем.