Закон Мерфи в СССР

Автор напоминает: в книге присутствует огромное количество никогда не существовавших в реальной истории людей, мест, событий, мнений, мотивов и разговоров; и примерно такое же количество тех, что всё-таки существовали. Попытки отличить первых от вторых не приведут вас ни к чему хорошему. К плохому, впрочем, тоже.

— Черт возьми, сдохнуть под грудой картошки? Серьезно? Белозор, вообще — на кой хрен ты поперся в Смолевичи? — этот голос я знал хорошо: к моей больничной койке пришел никто иной, как Павел Петрович Привалов, начальник Минского УГРО.

— …ГАЗ-САЗ-53Б под управлением водителя Николая Митрофановича Пустовита… — пробормотал я.

— Погоди-ка! Какого хрена? Опять твои штучки? Ты что — знал? Но тогда — какого хрена?!

— Он живой хоть? — я мог разговаривать — белозоровским баритоном, шевелить этими руками-лапищами, даже слышать!

Это всё само по себе было прекрасно, а тот факт, что башка моя была сплошь обмотана бинтами, меня особенно не смущал. Свет-то сквозь них я уже видел, так что и зрение — восстановится! Я точно это знал. Так что мерзкое ощущение по всему телу, головокружение и мигрень можно было и потерпеть.

— Живой! Он успел вывернуть руль, снизить скорость. Отделался легким испугом. Твой козлик бортом ударило, и картошки внутрь насыпало будь здоров! Ты только никому не рассказывай — засмеют! Бульбаш, едва не подохший от бульбы…

Мне смешно не было, а Привалов веселился:

— Козлику твоему — хана. Восстановлению, по всей видимости, не подлежит. А ты — подлежишь. Правда, черепно-мозговая травма и всё такое — ну это врачи тебе расскажут. Веселые деньки в больничке тебе обеспечены! Ты мне вот что скажи — черную «Волгу» видел?

— Какую «Волгу»? — удивился я.

— Ну, которая на встречку выехала и твоего этого Пустовита с панталыку сбила!

— Ничего такого я не видел… Я на обочине стоял, сообщение по радио слушал!

— Сообщение, м-да. Не один Пустовит с панталыку сбитый сейчас, — этот матерый мент, похоже, впал в уныние. — Одна половина страны рыдает и пьет с горя, вторая — гармонь готова от счастья порвать и пьет от радости, но — тихонечко. А третьей половине вообще фиолетово, кто там с трибуны вещает… Позорище какое-то. Ворона в турбине борта номер один, десяток погибших, из самых-самых…

— Не бывает третьей половины, — сказал я.

— Ой, Белозор! Не до того сейчас! Ты мне вот чего скажи — нам-то, нам — как дальше быть? Думаешь, я к тебе потрепаться пришел? Давай, говори, что там дальше?

— А я откуда знаю? — я и вправду понятия не имел, что делать Минскому УГРО в целом и Привалову в частности в данной ситуации.

— Но ты же… М-да. Ты сам-то что собираешься делать?

— Я-то? Работать. Статьи писать. В командировки ездить. Интервью брать. Дачу ремонтировать. Еще полушубки хочу девчатам справить на зиму…

— А!.. А-а-а-а… — Привалов, кажется, пытался понять и принять сказанное мной, но не успел — послышались быстрые легкие шаги.

— Гера! Да что ж это такое?! — это была Тася. — Товарищ милиционер, посадите его в тюрьму, пожалуйста!

— Э-э-э-эй, это чего — меня в тюрьму-то? — для проформы возмутился я.

— Чтобы ты от большого ума не убился! Или чтобы я тебя не убила!

— Так, товарищ Морозова, — продемонстрировал осведомленность в моих личных делах Привалов. — В тюрьму я его сажать не буду, ибо не за что — это раз, и дурдом мне в пенитенциарном учреждении не нужен — это два. Я лучше вам путевку в санаторий помогу достать — в Анакопию. Вы, главное, его за территорию не выпускайте, а то с Белозора станется при помощи мандаринов самоубиться… Или начать журналистское расследования в пользу угнетаемых в тамошнем питомнике обезьян.

— А дети? — тут же среагировала Таисия на пассаж про путевку. — А отпуск?

— Ой, всё это решается. Слышишь, Герман Викторович, я тебя Таисии Александровне на поруки передаю, поедете в санаторий — так во всём ее слушайся!

— Но мы же не…

— Ну и идиёт, что «не»! У нее будет путевка с детьми, а у тебя своя, отдельная. А номера — соседние. Санаторий «Белая Русь», в Анакопии — самшитовая роща, горный воздух, мыс выдается в открытое море… Еще и фруктовый сезон вот-вот начнется — красота! Отдохнешь, развеешься. Позвони на рабочий, как тебя выпишут, Белозор, решим с путёвкой. Вот тут, на тумбочке — сок апельсиновый и горькая шоколадка. Кушай, поправляйся, горюшко. Таисия Александровна, вы уж присмотрите за этим иродом, сил моих на него нет! — Привалов скрипнул стулом и вышел из палаты.