Зачем они толпой напали на Белый Дом (ЛП)

От переводчика:

© Why They Mobbed The White House by Doris Pitkin Buck, 1968

© перевод с англ., by Genady Kurtovz, декабрь 2023

Хьюберт радовался — он жил в эпоху, еще существовавшего реактивного транспорта. Разумеется, обширные туннели, позволяли вам пересечь континент быстрее, однако двухчасовой перелет на реактивном самолете, давал возможность насладиться пейзажем. И Лайле нравилось слушать, как он описывает Скалистые горы, которые по всей протяжённости — выглядели уступом, смотрящим на запад. Хьюберт и Лайла планировали как-нибудь провести там отпуск. И он [Хьюберт], добросовестно копил кредиты. Правда с тех пор, как он пошел добровольцем на войну в Восточной Азии, здоровье Лайлы стало непредсказуемым.

Даже когда Хьюберт получил Почетную медаль Конгресса и серебряный нимб ордена Легиона Чистоты за то, что был единственным рядовым во всем Третьем экспедиционным корпусе, который никогда не бывал в горячих точках Сингапура, Сайгона, Шанхая или Токио, у Лайлы все еще проявлялись невнятные и неутешительные признаки болезни.

Когда на него сыпались новые награды, она откладывала ведение семейного учета, что было когда-то домашней обязанностью Хьюберта, а высвободившееся время — тратила на составление восторженных писем.

Прыщи и шишки — подобные пчелиным ульям, чесотка и вздутие вен с сопутствующими болями… на время проходили. Но как только она возвращалась в качестве секретаря, к повседневной вычислительной деятельности, которая по факту являлась домашним проклятьем Номер Один, как всегда — возвращалось ощущение физического несчастья, не спасало даже чувство собственного достоинства.

Хьюберт, боготворивший ее так же, как рыцари короля Артура боготворили своих дам, часто размышлял: касательно ее здоровья. Если по возвращении из деловых поездок, она встречала его с непрозрачной вуалью на некогда дерзком носике и припухшими коралловыми губами — он огорчался. Таковой была картина его понимания: осознание той необходимости для Лайлы — спрятать свое лицо.

Он поцеловал ее в висок, и даже при таком викторианском приветствии Хьюберт ощутил, как у Лайлы перехватило дыхание, часть вуали попало ей в рот. Он попытался пошутить на это, как на что-то комичное, но на глаза обоих, навернулись слезы: от трагичности происходящего.   

В следующий раз, после деловой поездки, когда Хьюберт добрался до дома — Лайла лежала в постели и не смогла встать. Ее лодыжки отекли, опухшие глаза — закрыты. На этот раз ее рот было видно хорошо, и как розовые губы под временно незрячими глазами прошептали:

— Дорогой, а ты знаешь какой сегодня день?

Хьюберт принялся рыться в своей потрясающей памяти, в поисках забытой годовщины. Он прекрасно знал, что сегодня — седьмое апреля. Но поженились-то они в июне. Обручились в День Святого Валентина и родились оба, девятого сентября. Далее — это не день матери, не день отца, не день памяти бабушек и дедушек, и даже не день перемирия, памяти неизвестного солдата и усыновление ветерана. Не день букетиков, и даже не день «а давайте поедим вне дома». День национальной безопасности, уж точно седьмым апреля не был. Это всего лишь — седьмое апреля, и отличалось оно тем, что особым днем оно не являлось.

Хьюберт растерялся, и поэтому прибегнул к верной и испытанной тактике. Он произнес:

— Я что-то сделал не так?

— Ничего, это я тебя подвела, с тех пор как ты поступил на службу, — почесываясь, ответила Лайла. — Я рассчитала наш подоходный налог, и продолжаю работать над этим каждую неделю, в течение года, — она снова почесалась. — Но я все еще на семьдесят третьей странице, и сейчас лежу, и ничего не вижу, а декларации должны быть поданы пятнадцатого апреля.

— Да и ладно, если не успеваем! — воскликнул Хьюберт. — Я в состоянии позволить себе штраф.