За гранью Джихада [СИ]

Муэдзин пел старательно и неторопливо. Свой призыв к утреннему намазу — ас-субх, он начинал резко, с очень высокой ноты. Словно обрушивался на совесть тех, кто в этот ранний час ещё спал.

К середине строки, его голос понижался, будто набирался сил перед концом фразы и опять улетал вверх. Как будто не людей призывал к молитве, а обращался к небесам, в надежде быть услышанным у престола Аллаха.

На востоке, укрытом туманом и тёмными горными вершинами, зарождался новый день. И пусть облака, обнявшие вершину Арч-Корта, ещё не окрасились в нежный предрассветный румянец, но рассвет уже чувствовался. В дурманящим запахе горных трав, в кристально чистом горном воздухе. Даже горная река, огибавшая это селения, шумела иначе.

Один из домов этого селения, стоял на некотором отдалении от остальных. Он был окружён глухим и крепким забором. На втором этаже, в небольшой комнате спал мужчина. Ещё не старик, но выглядел он гораздо старше своих шестидесяти лет. Лицо, хоть и сохранившее гордый профиль, напоминало печёное яблоко. Ранние (для его возраста) старческие пятна и глубокие морщины переплетались с побелевшими шрамами. Кожа на руках напоминала старинный пергамент. Когда раздались первые звуки азана, он даже ещё не проснувшись, поморщился. Чеченец никогда не любил рано вставать. В его жизни было слишком много бессонных и тревожных ночей. Поэтому сейчас, когда ему стукнуло шестьдесят, он позволял расслабиться и спать столько, сколько нужно для его уставшего тела. Только вот заснуть не получилось. И дело здесь не в этом, раздери его шайтан, муэдзине! Что-то неуловимое и непонятное. Чувство надвигающейся беды, которое его никогда не подводило. Оно захлестнуло душу, заполняя и переливаясь через край, потоком опасности и тревоги.

Он открыл глаза и увидел сидящего напротив кровати незнакомца…

Ему было около сорока. По крайней мере, этот человек никак не выглядел старше этих лет. Он был смугл и черноволос. Коротко остриженная голова и небольшая аккуратная бородка серебрилась нитями седых волос. Тёмные, почти чёрные глаза смотрели на собеседника спокойно и холодно. Одежда тоже ничем особенным не отличалась, от той, к которой привык хозяин этого дома. Выцветшая на солнце форма оливкового цвета и видавший виды разгрузочный жилет. На шее чёрно-белая куфия. В правой руке пришелец держал пистолет. Легко и непринуждённо.

Этот незваный гость сидел на середине комнаты и спокойно смотрел на открывшего глаза хозяина. У его ног лежал небольшой кожаный чемодан. Даже не чемодан, а саквояж. Кожаный, светло-рыжего цвета. Потускневшие латунные застёжки и вытертые от частого употребления бока. С такими саквояжами, в начале двадцатого века ходили провинциальные врачи и разного рода авантюристы, претендующие на звание джентльмена.

— Ваш муэдзин, амир, всё-таки порядочная скотина, — спокойно заметил незнакомец. — Он вопит, словно никогда не слышал о наставлениях Биляла ибн Рабаха.[1]

— Кто ты тако…, - начал было хозяин, но пришелец не обратил на это никакого внимания и спокойно продолжил говорить.

— Жаль, что он не видит разницы между настоящим азаном и криком. Иначе бы давно понял одну простую вещь. Если бы воплями можно было разбудить совесть спящего мусульманина, то самым лучшим муэдзином был бы лопоухий ишак.

— Кто ты? — повторил свой вопрос старик.

— Это не важно, — незнакомец покачал головой и кивнул на саквояж. — Вот твои деньги, амир. Вся сумма. Двести тысяч экю. Как вы и договаривались. Где наши пленники?

Он говорил неторопливо и спокойно. На хорошем арабском языке. Говорил чисто, но с каким-то странным акцентом. Короткими фразами. Будто не говорил, а отливал слова из расплавленного серебра.

Чеченец нервно дёрнул щекой, прищурился и ещё раз посмотрел на саквояж. Его левая рука незаметно скользнула под подушку, но гость заметил это движение. Заметил и усмехнулся. Улыбка коснулась губ, но взгляд остался холодным. Тёмные глаза — как два оружейных ствола, готовые в любую минуту огрызнуться пулей. Предупреждая ненужные действия хозяина дома, незнакомец ещё раз качнул головой и поднял повыше пистолет.

— Не надо делать глупостей, амир. Ты ведь, слава Аллаху, не вечный. Зачем тебе лишняя дырка во лбу? Тем более, что твоей игрушки там уже нет. Как и охранников у дверей твоего дома, — усмехнулся гость. — Не переживай, они живы. В целости и сохранности. Пройдёт немного времени и очнутся. Разве что головы будут немного болеть.

— Я тебя…

— Ты опять меня не слышишь, амир, — с сожалением в голосе повторил незнакомец. — А всё почему? Потому что ты забыл про три, завязанных шайтаном, узелка. Иначе бы не валялся в кровати, а встретил рассвет с молитвою и душой переполненной радостью.

— Их здесь нет.

— Это плохо, — покачал головой незнакомец и улыбка слетела с его лица. — Где они?

— К югу отсюда. У надёжных людей.