За горизонтом сна

Она лежала на спине, и над запрокинутым лицом покачивались ветви клена. Спутанные волосы переплелись с прошлогодней листвой, золоченая сетка на них потускнела и лопнула в нескольких местах. По сгибу обнаженной руки путешествовал новорожденный паучок. Выцветший бархат платья, словно паруса, провисал между сплющенными обручами кринолина.

Она спала.

Ее округлые локти, и нежные запястья, и чуть заметные бугорки ключиц у края декольте — пускали в землю тонкие, полупрозрачные, белесые корни.

Папа мыл руки.

Новый кусок мыла, большущий, словно кирпич, полностью прятался в ею огромных ладонях. Между пальцами выступала серо-коричневая пена и клочьями падала в раковину.

— Поддай водички, — попросил он.

Девочка привстала на цыпочки и осторожно накренила тяжеленный ковш, чтобы вода стекала тонкой струйкой. Косточки хрупких пальцев, сжимающих ручку ковша, рельефно выступили и побелели. От напряжения девочка даже запыхалась и на секунду умолкла, чтобы перевести дыхание. И продолжала свой рассказ:

— …У нее было золотое платье с во-от такой длинной юбкой! Но она была злая. Злая-презлая королева. А принц болел. А она кричала, чтобы я ушла, и даже сказала страже: «Прогоните эту девчонку!» Как в той сказке про портного в маминой книжке, помнишь?

Папа промычал что-то, не удовлетворившее девочку, и она требовательно повторила:

— Помнишь?

— Стоп, не лей пока. Что?

— Мамину книжку про портного!

Отец улыбнулся и мыльной рукой почесал нос, отчего на усах повисла пенная капля.

— Конечно, помню. Ну и что было дальше?

— Я сказала стражникам, что я не к ней, а к принцу, — счастливо заторопилась девочка. — А стражники были хорошие, у них пики страшные, а так совсем не злые, и я прошла, и теперь я боюсь. Вдруг плохая королева будет их ругать, папа?! Будет?

— Будет… То есть не будет, не бойся. Полей еще!

Воды в ковшике оставалось на самом дне. Девочка перевернула его, вытряхивая на папины руки последние капли, а потом наклонилась над баком. Высокие края уперлись ей в подмышки, а вода плескалась так низко, что пришлось как следует перегнуться, чтобы зачерпнуть полный ковш. Но девочка не прерывала увлеченного рассказа:

— А он болел, очень-очень сильно болел, сильнее, чем Фрэнк в прошлом году, такая болезнь, называется «оспа», я запомнила. И он все время звал меня. Все время! Просил: «Пусть она придет, моя любимая сестричка…» Он говорил «сестричка», но я же не сестричка, у меня наша мама и ты, а у него король и та нехорошая королева. Она меня все-таки пустила, чтобы он не волновался, больным нельзя. А сама, тоже зашла и сидела все время на большом-большом кресле, золотом и с картинками. И на стене там была очень красивая картина, как у дяди Боба с дамбы, только еще красивее. И вообще там было очень красиво, потому что дворец. А принц лежал на кровати и сказал: «Как хорошо, что ты пришла, Лилиан, только близко не подходи, а то тоже заболеешь». Он меня называл, как взрослую — Лилиан! Он очень хороший. Жалко, что он заболел.…

— Жалко. Полей еще, только поаккуратнее. Вода, смотрю, опять кончается…

— И я сказала: «Выздоравливай поскорее, мы пойдем гулять на речку, только купаться нельзя, потому что в городе опять отходы спустили…» Правильно? А то Фрэнк говорит…

— Черт!

Мыльный брусок выскользнул из папиных рук и, ударившись о край раковины, закатился куда-то в угол. Папа смешно помахал над раковиной пальцами, стряхивая пену, и нагнулся за мылом. Девочка отступила на шаг в сторону, обеими руками сжимая ручку ковша, и продолжала, обращаясь к склоненной широкой спине:

— И я хотела остаться там, и принц тоже просил, но она сказала, что хватит, «а-у-денция окончена», и он согласился.

Она же его мама, а маму надо слушаться, даже такую злую… И я ушла; но она сказала, что еще приду и на речку мы пойдем обязательно, Фрэнк говорил, что все понты и купаться уже можно. Это он на самом деле говорил, не во сне. А во сне я еще долго гуляла по тому дворцу, потому что не знала, как выйти. Откроешь дверь — а там еще одна, но это ничего, там очень красиво. А стражники были не те. Или, может, просто выход не тот, во дворце же бывает много всяких выходов…

Отец выпрямился, двумя пальцами удерживая брусок, облепленный пылью, волосами и какими-то крошками. Вздохнул, негромко ругнулся сквозь зубы и обернулся к девочке:

— Давай, Лили. Поливай!