Я, мой отец, моя мать и Иаким

В этой квартире мать встречалась с любовником — Иаким вроде бы его звали. Они проводили время вот на этой кровати, и, может быть, этот Иаким надевал вот эти домашние туфли или пользовался вот этим банным халатом. В сущности, неважно.

Тойве переехал сюда после поступления в университет, и последние годы его не оставляло ощущение, что они — мать и её любовник, этот вроде-Иаким, появляются здесь каждый раз, когда юноша оставался у отца. Дурное чувство, которое он в себе старательно подавлял. В сущности, их отношения — не его ума дело.

Вчера он ходил в терминал забрать кое-какие украшения и карту памяти. Потом переночевал у отца и утром вернулся, стараясь не глядеть на кровать, на бутылки с вином на столе. Выпил кофе, взял книги и отправился в университет. Шёл пешком, благо было недалеко, чтобы привести разум в порядок, избавившись от размышлений о матерях и их любовниках, о ружьях, которые вдруг обнаруживаются под кроватями, и прочей ерунде.

Конечно, пройтись спокойно можно было только ранним утром, чуть позже запустят рекламу, и интерактивные баннеры будут преследовать прохожих, таскаться за ними и приставать с требованиями: «Купи меня!», «Хоти меня!», «Посмотри на меня!», «Я — то, что тебе нужно!», и особенно-проникновенно: «О чём ты мечтаешь?».

Мечтал Тойве убить одного человека, заполучить другого человека, и стать первым в студенческом рейтинге. На первые два дела у него не хватало духа, а на последнее почти хватило усердия, и если бы с Радованом что-то случилось, Тойве не пришлось бы искать способа устранения соперника. И два других желания осуществились бы разом.

На улицах стал собираться народ — очередной митинг. Нагнали танков, которые протискивались по узким улицам, грозя подавить припаркованные легковушки. Дорожные службы уже растаскивали автомобили на тротуары, торопились. Митинги под стволами танков — это так актуально, все равно, что канарейки: попели — и в клетки. Непонятно, чего хотят добиться — против танков, но, наверное, интересно проводят время. Особенно после того, как выпустят рекламу, и баннеры слетятся к скоплению людей, как мухи на дерьмо. То левые, то правые, то зеленые, то голубые. Тойве всегда старался обходить эти митинги: поди потом докажи, что не сочувствующий, ну, или не голубой.

На перекрестке его выловил полисмен. Вежливо представился, вежливо помахал перед носом значком и очень вежливо попросил показать содержимое сумки. Обычная проверка, имеют право. Тойве скинул с плеча рюкзак, расстегнул молнию, полисмен сунулся носом внутрь — даже это у него получилось крайне вежливо. Ничего запрещенного — учебники, электронная читалка, древний и глючный коммуникатор. Полисмен расстроился, но вежливо извинился и, вернувшись на пост, заскучал. Не надолго, ведь пока ещё изменения в законе «О рекламе», запрещающем баннерам преследовать стражей порядка, только рассматриваются.

Вот кто сейчас не скучает, так это мать и её Иаким, чтоб их.

Ситуация была бы почти анекдотичной — обманутый муж, заставший любовников в постели — если бы не ружьё, которое этот обманутый муж держал. Иаким и Хана пытались прикрыться одеялом, выдёргивая его друг у друга, потом до Ханы дошла глупость происходящего, и она без смущения — а кто из них не видел её обнажённой? — села, откинувшись на подушки, недобро разглядывая Маркуса. Иаким же скатился с кровати, заворачиваясь в одеяло до подбородка, и стал суетливо шарить по полу в поисках штанов.

Штаны обнаружились рядом с Маркусом, который направил на Иакима ружьё, и тот не решился их поднять. Он доковылял до кровати, усаживаясь на краешек, подальше от Ханы.

— Трус! — выкрикнула она.

Иаким прикрылся рукой, будто опасался, что она сейчас кинет чем-нибудь.

— У него ружьё, — пробормотал он.

Хана готова была сама его пристрелить.

— Трусливая окуклившаяся гусеница!

Иаким на это ничего не ответил, казалось, будь его воля, завернулся бы в одеяло с головой. Его откровенно жалкий вид мог бы и позабавить Маркуса, если бы эта гусеница не кувыркалась в постели с его женой.

Малогабаритная квартира-студия, где встречались любовники, хранила следы бурно проведённого вечера: на столе остались бокалы с недопитым вином и пустая бутылка, и одна начатая. По немытой посуде размазаны остатки, наверное, романтического ужина. Довершал всё букет нежно-розовых ранункулюсов в кувшине.

— Господа, не желаете сесть за стол? — предложил Маркус. — А то лицезреть вас в кровати просто тошнотворно.

Любовники не проявили никакого желания, и ему пришлось выразительно помахать перед ними оружием.

— Рогоносец с ружьём, — Хана накинула на себя блузку.

— Дорогая, зачем? Ты прекрасно выглядишь.

— Да и пожалуйста, — она, нагая, прошла к столу, наливая себе вина.

— Гусеница, вперёд! — сказал Маркус, отодвигая стул.

Иаким послушно сел на предложенный стул.