Я люблю тьму (СИ)

Под ногами еле слышно шуршат мелкие камешки — ими усыпана вся дорожка, ведущая к детской площадке. Доносится издалека счастливый смех гуляющих малышей и взбудораженные голоса их мам. Солнце тоже смеётся — по–своему. Бьётся о колено при каждом шаге пакет со спортивным костюмом и кроссовками. Завтра, конечно, придётся объяснять, почему прогуляла физкультуру — но только завтра, а пока — свобода.

Не хочу домой.

Дома опять уроки, даром что впереди выходные, опять силой впихиваемый суп с разваренным луком, опять «Вика, не подходи к компьютеру, не читай глупые книжки, не смотри телевизор, не болтай по телефону». Да и болтать уже, в общем–то, не с кем. Я никогда не умела заводить друзей. Глупо даже звучит — «заводить». Они что, хомячки или морские свинки? Или существуют где–то такие магазины, куда приходишь и говоришь: «Дайте мне, пожалуйста, друга»? И продавец–консультант с вечной приклеенной улыбочкой ответит: «У нас широкий ассортимент, любой может выбрать друга на любой вкус».

Под ногой хлюпнула мелкая лужица, оставшаяся после вчерашнего ливня. Что–то подсказывает, что даже из такого магазина я бы в итоге ушла ни с чем.

Я раздражённо пнула пакет. Да ну её к зелёным ежам, эту меланхолию! Домой ещё не скоро: почти час свободного времени. Погрустить ещё успею, а вот порадоваться — когда ещё? Тем более уже освободились знакомые с детства качели. Вперёд–назад, вверх–вниз… И меняются местами небо и земля, кружатся в хороводе солнечные пятна и счастливые, улыбающиеся и смеющиеся лица. Как будто летишь по–настоящему — на крыльях или на помеле, не важно, главное — само ощущение полёта, ветер в лицо и улыбка, сама собой возникающая на лице. Ветер выбивает из головы всё — и тоску, и глупые и не очень мысли.

Хорошо! Зашвырнуть бы сейчас рюкзак и пакет с формой куда подальше, чтобы не мешались. Или вот если бы заколдовать их — чтобы, как в книжках про магию, сами летали рядом, а не тянули к земле.

— Девушка, имейте совесть! — слышится сквозь свист ветра возмущённый голос. — Пустите моего мальчика покататься! Вы–то уже взрослая, маленьким уступать надо!

Взрослая. Зачем постоянно об этом напоминать? И ещё это «девушка». Всего–то два года как переехала, а знакомый двор уже бороздят новые мамочки с незнакомыми детьми. А может, вон та серьёзная десятилетка с блестящими от блеска губами раньше была забавной пухленькой крохой, с которой мы увлечённо искали в сугробе домик крота. Или одна из молодых мамочек — та девочка, которая таскала меня, маленькую, на руках. Три простых слога, притягивающие ушедшую было меланхолию.

Взро–сла–я.

Ведь что это значит? Значит, что впереди выпускной одиннадцатый класс, а за ним — и институт, а там недалеко и до повседневной взрослой жизни, работы… Так и представляю — идёшь домой после рабочего дня, а там тебя ждёт новая волна недовольства: «не ходи по клубам, там только проститутки шляются, прочитай ещё разок «Войну и мир», а почему ты ещё не замужем, я хочу дожить до правнуков».

У проституток, если бабушку послушать, вообще жизнь весёлая. Вот бы немного больше свободы — бежать из дома, бежать, куда глаза глядят, а лучше лететь. Наверное, Москва оттуда, сверху, намного красивее; там нет бетонной рамочки из узких дворов, там только небо — и облака.

Хотя готова поклясться, что и в облаках обязательно найдётся кто–нибудь, кто обвяжет за пояс верёвкой и сдёрнет обратно на землю.

Хорошо быть бабочкой–однодневкой. Они умеют летать — и живут слишком мало, чтобы успеть разочароваться в жизни. Они не слушают голос мамы, путающейся в полузабытом русском, сквозь телефонную трубку раз в неделю; они не успевают злиться на себя за то, что всё никак не выучат немецкий; у них нет бабушек, которые нарочито громко обсуждают за стеной с гостями их провал на очередном кастинге.

Бабочка, за которой я наблюдала, опустилась на спинку скамейки. Тотчас рядом возник мальчишка лет четырёх в лихо сдвинутой набок кепке: такой мелкий, а уже на лице написаны криминальные замашки. За малолетним бандитом семенила его мама, похожая на собаку, которую тянули за невидимый поводок. Разве что не пыхтя от усердия, мальчишка принялся кидаться в сидящую бабочку камешками, подобранными тут же, под ногами, под растерянное блеяние родительницы:

— Витенька, Витюша, так делать нехорошо! Ой, Витюша, ну перестань уже, ну не надо, не расстраивай мамочку…

Шальная мысль, залетевшая в голову, мигом улучшила настроение — и я, подбежав к мальчику, шепнула:

— Знаешь, кто я, а, Витька?

Он уставился на меня младенчески бессмысленным взглядом — такой бывает, независимо от возраста, у всех людей, которые не привыкли думать о других. Наверное, ещё до рождения они продают свои души в обмен на что–нибудь — кто–то за талант, а кто–то за вот такую слабую мамашу, из которой при желании легко вить верёвки.