Я хочу жить

Я стою, опершись руками на раковину, и смотрю на своё лицо, выглядывающее из глубины затемнённого зеркала. Короткая стрижка, не требующая расчёски, глаза ярко-медового цвета, нос с небольшой горбинкой, слегка впалые щёки… Лицо, как лицо, не лучше и не хуже сотен таких же, отражающихся этим утром в зеркалах просыпающегося города.

Капля воды медленно скользит со лба, проползает по виску, по только что выбритой щеке, непонятным образом сворачивает на подбородок и уже с него слетает вниз, смешавшись на чёрной глянцевой поверхности со своими клонами. А потом они все вместе пропадают в бесконечной глубине канализационного стока.

Всё заканчивает своё грёбаное существование в одном месте, бормочу я.

Прикрываю глаза, закусываю губу и несколько раз глубоко вдыхаю, следуя совету неизвестного психолога, который вычитал в ленте. Этот балабол обещал, что всего три вдоха и взгляд внутрь себя смогут помочь в любой ситуации. Но, то ли советы были дерьмовые, то ли я неправильно в себя посмотрел меня не отпускает. Желание со всей дури удариться грёбаным лбом о грёбаное зеркало и забыться грёбаным сном никуда не пропадает.

Я снова смотрю в свои глаза и привычно не вижу в них ничего, кроме цвета. Ни мысли, ни желания, ни боли.

Внезапно для меня самого губы расплываются в энергичной улыбке, одной из тех, что я когда-то надевал, переступая порог своей квартиры. В арсенале были ещё скупая, сдержанная, мимолётная и ещё несколько на самые разные случаи. Все они выходили просто замечательно, так что никто не мог уличить меня в фальши – для этого надо было заглянуть в глаза больше, чем на пару секунд и слегка напрячься, на что ни у кого не было ни времени, ни потребности.

Правда, в последнее время я перестал использовать улыбки. Понял, что на самом деле всем вокруг просто плевать улыбаюсь я или нет, о чём я думаю, чего хочу, чего боюсь… Я перестал замечать их, они перестали замечать меня, и все наконец вздохнули с облегчением.

Улыбка исчезает. Опять появляется. Снова исчезает. Будто кто-то нажимает на выключатель.

С-с-сука!!!

Я бью кулаком по зеркалу, и оно трескается. Не разлетается, потому что намертво приклеено к толстой подложке, и чтобы разбить его основательно, я должен быть кем-то вроде Брюса Ли, а покрывается крупными и мелкими трещинами. Я не отвожу взгляд и теперь вижу изломанное, изуродованное до неузнавания лицо.

Нельзя вроде смотреть в разбитое зеркало. Если я правильно помню, то впереди у меня семь лет несчастья. Смешно.

Маленькая капля крови падает с разбитой костяшки в раковину.

Я отворачиваюсь, беру полотенце с крючка и вытираю лицо. Кровь продолжает сочиться, и я засовываю кулак в рот, который тут же наполняется неприятно металлическим вкусом.

Надо уже собраться с духом и положить конец всей этой ерунде.

Я хочу закончиться.

Отъехать.

Почить.

Сдохнуть.

Но сначала надо сходить на работу.

Я прохожу на кухню и ставлю чайник. Достаю кружку, насыпаю растворимый кофе прямо из пакета, кидаю два кубика сахара и заливаю сливки из порционной упаковки. Остаётся только дождаться, пока вскипит вода.

Я усаживаюсь на стул и откидываюсь на спинку, бросив руки между ног. Есть не хочется. Точнее, не хочется ничего готовить, даже заливать гречневые хлопья тем же кипятком, или пожарить пару яиц, или отрезать кусок сыра и положить на уже порезанный хлеб. Куплю в пекарне на углу пару пирожков и съем на ходу.

Взгляд бездумно скользит по светлым обоям с незамысловатым узором, сливающимся с фоном. Упирается в еле видный шов и начинает подниматься вверх, безучастно фиксируя, что шов стал немного больше, буквально на полмиллиметра. До чёртиков увлекательное занятие прерывается появлением на пути взгляда чёрно-белого постера.

Бывало, что я мог целый вечер напролёт просидеть разглядывая эту картинку совсем не кухонной тематики: узкая парижская улица, выходящая на затянутую дымкой Эйфелеву башню, и крупное и возмутительно яркое пятно жёлтого зонта, брошенного на влажную мостовую. Меня притягивала простота и гармоничность картинки в целом, мне нравилось, что глаза могли отдыхать на её невзрачности и непритязательности, когда я игнорировал зонт, или наоборот питаться взрывом цвета такой обыденной вещи, непонятно почему оказавшейся посередине пустынной улицы. В общем, нравился мне этот постер. Точнее, когда-то он мне нравился, а теперь я смотрел на него как на отражение моего существования. Отличие было только в наличии и отсутствии ярких пятен.

Как и следовало ожидать, на картине ничего не изменилось. Зонтик лежит на своём месте, Эйфелева башня прикрывается, словно полупрозрачным пеньюаром, невесомым туманом, у её широко расставленных опор копошатся малюсенькие человеческие фигурки.