Взлет черного лебедя

Прежде я никогда не бывала в подобных антикварных магазинах. Этот факт стал первым странным обстоятельством. Вилидж я знаю как свои пять пальцев. Я выросла в таунхаусе в Вест-Вилидже и только что выяснила, что родной дом закладывали и перезакладывали несметное количество раз. Если бы нам с отцом удалось его продать, мы бы все равно были погребены под горой долгов. Данная новость — вместе с тоской, которую принесли стесненные денежные обстоятельства — повергла меня в настоящий шок. Я настолько растерялась, что вышла из юридической конторы на юге Манхэттена, как в тумане. Я не заметила ни моросящего дождя, ни мглы, наплывавшей со стороны реки Гудзон.

Но внезапно хлынул ливень, заставивший меня укрыться под дверным козырьком. Тогда-то я и поняла, что заблудилась. Вглядываясь в обе стороны сквозь пелену дождя, я обнаружила, что оказалась на узкой, мощенной булыжником улочке. Я стояла слишком далеко как от левого, так и от правого угла, поэтому не могла прочесть ее название. Наверное, я в Вест-Вилидже. А может, я добрела до Трайбеки.[1] Или ухитрилась пересечь Канал-стрит… Эта часть города слишком изменилась за последние годы, стала очень модной, фешенебельной и выглядела для меня совершенно неузнаваемой. Но, похоже, я находилась недалеко от реки. Ветер дул с юга и приносил с собой запах Гудзона и Атлантического океана. В такие холодные осенние дни, когда низкие тучи нависали над вершинами небоскребов, а туман сглаживал кирпичные и гранитные углы, я любила воображать себя в Манхэттене прежних времен. Например, в голландском морском порту, среди купцов и торговцев Старого Света. Они хотели сколотить здесь состояние и поймать удачу. И я совершенно забывала о нынешнем Нью-Йорке — ступице колеса финансового мира на грани экономического коллапса.

Я поежилась, поскольку вымокла до нитки, и повернулась к двери в надежде прочесть на ней адрес. Однако увидела высокую женщину, глядящую на меня дикими глазами. Длинные черные волосы занавешивали ее бледное лицо. Прямо-таки мстительный призрак из японского фильма ужасов. Но это было всего-навсего мое отражение в стекле. Я почти не сомневалась, что еще утром была весьма привлекательной двадцатишестилетней женщиной — и вот что со мной сотворили ужасные новости и непогода. Я убрала мокрые пряди за уши и продолжила поиски адреса, но надпись стерлась, оставив после себя жалкие остатки позолоты да несколько разрозненных букв. Сохранился обрывок слова — «mist». Вероятно — «chemist».[2] Но аптеки и след простыл. Теперь тут находился антикварный магазин, что явствовало из содержимого витрины — георгианское серебро, перстни с сапфирами и бриллиантами, карманные часы. Все изысканное, но, по моему мнению, немного дороговатое. В конце концов я решила, что и сам магазин напоминает ювелирную шкатулку. Стены с панелями темного дерева, сверкающие витрины, устланные гранатовым бархатом, шелковая занавеска винного цвета за отполированным прилавком с «томной» резьбой в стиле ар-нуво… Седовласый мужчина — вероятно, хозяин — выглядел так, словно его поместили сюда бережно и осторожно, как жемчужину в оправу броши из оникса. Он внимательно изучал через монокль какую-то вещицу, но вдруг поднял голову (при этом один его глаз из-за монокля увеличился в два раза) и уставился на меня. Затем опустил руку под прилавок, нажал кнопку, и дверь открылась.

«Просто спрошу у него, где ближайшая станция метро», — подумала я. Но проявить невежливость и задать вопрос сразу, с порога, не отважилась. Меня всегда охватывало возмущение, когда в нашу картинную галерею врывались туристы и требовали объяснить, как пройти к той или иной достопримечательности. «Погляжу на витрины», — решила я. Хотя здесь вряд ли продают перстни, которыми я пользовалась для изготовления слепков. Кроме того, для себя я уже давно ничего не покупала и не смогла рассчитывать на это в обозримом будущем. На безымянном пальце правой руки у меня красовался серебряный перстень, подаренный матерью в день моего шестнадцатилетия. На печатке был изображен лебедь с выгнутой шеей и распростертыми крыльями. Если выражаться геральдическими терминами — «лебедь взлетающий». По кругу размещались буквы, выгравированные таким образом, что при вдавливании в воск получалась надпись «Rara avis in terris, nigroque simillima cygno».

«Редкая птица на земле, очень похожая на черного лебедя» — перевела латинское выражение моя мать. «Такова и ты, Гарет. Уникальная. Никому не позволяй думать, что ты должна быть, как все».