Вывих времени

Теплой летней ночью 1913 года выпускник Петербургского Университета Пьер Горский, погруженный в ощущение блаженной неопределенности, не нарушаемой никакими мыслями, воспоминаниями или желаниями, медленно подошел к двум каменным Сфинксам, застывшим на набережной Невы напротив Академии Художеств. Машинально он поднял глаза и долго-долго смотрел Сфинксу в лицо, ощущая что-то очень знакомое и в то же время такое, с чем не могло ассоциироваться ни одно из воспоминаний. Вдруг в своей затаенной глубине он почувствовал некий толчок. В нем завибрировала едва уловимая струна, а в сознание сами собой вливались строки стихов:

Пьер опустился на каменные ступени, присел и молча смотрел на черную, искрящуюся причудливыми огнями воду, которая, казалось, текла в две стороны одновременно. В нем продолжали звучать стихи, которые уже не оформлялась в слова. Его несла таинственная вибрация, властно поглощающая и душу, и тело. И только ум застыл в какой-то цепенеющей неподвижности.

Ему казалось, что черные воды реки поднимаются все выше и выше или, наоборот, он сам опускается в их поток. Различие между «выше» и «ниже», как и между «больше» и «меньше» потеряло свой привычный смысл. Он уже не мог различить, то ли все его существо растворилось в черном искрящемся потоке, несущемся из бездны прошлого во всепоглощаюшую бесконечность будущего, одновременно несясь обратно, к первоистоку всего и вся. То ли он сам стал бесконечно огромным и вобрал в себя весь этот поток, отсвечивающий мириадом огней в прозрачных сумерках летней ночи. С удивительной ясностью он вдруг осознал себя не только бесконечно малой точкой индивидуальности, своей неповторимости, но и огромной, стремительно расширяющейся сферой, в которой, как соринка в глазу, неподвижно застыла его фигура, вросшая в гранитные ступени набережной. Его сознание расширялось со скоростью взрыва. Оно уже проносилось по безмолвному космосу, освещаясь мириадами звезд. Где-то далеко внизу, в чернеющей пропасти, несся черный искрящийся поток, в глубине которого просвечивало лунным светом огромное лицо Сфинкса, приковывающее к себе остановившимся над временем взглядом. Это лицо становилось все больше, закрывая уже половину звездного неба. Гигантские веки были опущены и только между бровями ослепительным солнцем сверкал невообразимый глаз, втягивающий в себя, словно мотылька на горящий в ночи фонарь. Нет, это было уже не лицо Сфинкса. Луна с ее причудливой поверхностью предстала огромным серебрящимся диском, и в одном из ее кратеров горел маленький солнечный диск, словно таинственный глаз загадочный планеты. Сознание Пьера начало постепенно сужаться, он вновь почувствовал свое тело, но только какое-то другое, легкое, невесомое, с головокружительной скоростью падающее на Луну, заглатываемое горящим солнечным пламенем кратера.