Всё созданное Землёй

Мертвый человек медленно дрейфовал в потоке слабого ветра. Он двигался прямо, как дрессированная коза на задних ногах, как ходил и при жизни, обычной своею походкой, только теперь уже далеко за пределами политики, идеологии, нужд, вдохновения и всего остального, чем когда-то жил. По нему ползали мухи, хотя он и находился далеко от берега, путешествуя по благодушной Южной Атлантике. На бахрому белых шелковых брюк (он был богатым человеком, пока богатство имело смысл) время от времени попадали брызги волн.

Он двигался из Африки, медленно приближаясь ко мне.

С мертвецами я в прекрасных отношениях. Для них больше не было места в земле, как того требовал старый обычай, но они нашли его во мне, я имею в виду — в моей памяти. Там остались Меркатор и старина Сандерпек, Джесс, который и без меня живет в звонких легендах, и, конечно же, мой любимый Марк Джордил. В этой книге я воскрешу их.

В день появления этого мертвеца дела шли настолько плохо, насколько плох был я сам. Мое судно «Звезда Триеста» приближалось к месту назначения на Берегу Скелета, но в последние дни плавания крошечная команда корабля погрязла в дрязгах, выясняя взаимоотношения. Мы удушали друг друга любовью, ненавистью, близостью и болезненностью. Все это дела вековой давности, но мне кажется, я попадаю в черную угольную шахту, описывая те дни. Тогда я страдал от галлюцинаций.

Мои глаза болели, взгляд помутился, рот пересох, язык обложило. Я не ощутил и мизерной доли сочувствия, когда доктор сообщил, что Алан Батор прикован к постели аллергией.

— Я устал от его аллергии, док, — ответил я, сжав голову руками. Почему бы тебе не напичкать его антигистамином и не отправить на работу?

— Я напичкал, но это ничего не дало. Сходи и посмотри сам. Он не способен даже встать на ноги.

— И зачем инвалиды ходят в море? Ты говоришь, у него аллергия на океанские соли?

Сандерпек развел руками.

— Это моя старая теория, сейчас я предполагаю кое-что другое. Мне кажется, у него аллергия на антигистамин.

Я медленно и с трудом поднялся. Дальше слушать я не мог. Доктор странный и не лишенный очарования человек; этакий приземистый квадратный мужичок; лицо крупное, но на нем с трудом размещаются все детали. Уши, брови, глаза с крупными мешками, рот, нос, похожий на большую каплю, — все громадных размеров. Вдобавок лицо покрыто прыщами, словно полустертый барельеф на стене старого храма. К концу путешествия я насмотрелся на него достаточно. Коротко кивнув, я пошел вниз.

Наступило время утреннего обхода, и никогда не обижавшийся Сандерпек двинулся за мной.

То попадая в ногу, то снова сбиваясь, он спускался за мной на самую нижнюю палубу, в трюм. На каждой палубе мерцали и отражались сигнальные огоньки панелей управления; я подумал, что надо проверить главный пульт автоматики. Старина Сандерпек плелся сзади, будто верный пес.

— Эти корабли можно было сделать бесшумными, — отвлеченно произнес он. — Но конструкторы решили, что команде тишина будет неприятна.

Ответа он не получил.

Мы проходили между большими трюмами. В моем блокноте было отмечено, что сигнал отбоя в третьем трюме звучит слишком тихо, и, заглянув сюда, я убедился, что здесь все в порядке.

Третий трюм был пуст. Мне всегда нравился вид пустого трюма. Свободное пространство улучшало мое самочувствие. Сандерпек был склонен как раз к противоположному. Док, до того как взяться за примитивную работу на «Звезде Триеста», знал только городскую жизнь. Я же, благодаря долгой каторге в деревне, свыкся с идеей открытого пространства. Нельзя сказать, что в трюме я ощущал ностальгию по нищете пропитанных ядом полей; трюм был как раз тем, что мне нравится, — подходящих размеров, абсолютно чистый и полностью в моем распоряжении.

Я внимательно осмотрел весь трюм; однажды я повстречал здесь Фигуру, и с тех пор при одной мысли об этом мой пульс учащался. Можно, конечно, находить удовольствие и в пренебрежении пульсом, но только в те дни, когда не слишком болен.

— Выходи, когда закончишь, — сказал Сандерпек с порога. Он страдал агорафобией; это одна из многочисленных болезней, которую обязательно подцепишь в страшно перенаселенных городах. Ходил слух (в таких случаях я никогда не докапываюсь до правды, поскольку слишком люблю сплетни), будто однажды Сандерпек, оказавшись в середине такого же пустого трюма, грохнулся в обморок.

Когда мы вновь двинулись по трапу, я сказал:

— Досадно, док, что все эти трюмы пусты, а корабль умирает. Красивый корабль, но он не стоит и пенни.

Я гнул свою линию, но он вернулся к своему.

— Это прогресс для тебя, Ноул.