Все, что преломлено, разбито (ЛП)

Kristi DeMeester — All that is Refracted, Broken 

© 2020 by Kristi DeMeester — All that is Refracted, Broken 

© Константин Хотимченко, перевод с англ., 2023

Пол смотрел на меня через зеркало.

— Только так я могу увидеть твою душу, — сказал он мне в тот последний раз, перед тем, как исчезнуть, и расположил отполированный кусочек стекла так, чтобы в нем отражались только мои глаза. Я моргнула, и он наклонил зеркало к моему лицу, убедившись, что я не могу заглянуть внутрь, и вслух пересчитал мои ресницы.

— Другие люди могут смотреть на меня без зеркала. Тебе не нужно видеть мою душу, чтобы увидеть меня, — сказала я ему, но он покачал головой, темные волосы растрепались.

— Да, я знаю. Но я должен убедиться.

Он не должен был жить. Он должен был утонуть в мамином животе, должен был уснуть и погаснуть, как падающая звезда. Когда она сказала папе, что ребенок не выживет, он ответил, что не может быть с женщиной, которая сломалась и бросил нас. Мама убрала все наши семейные фотографии. Пустые крючки цеплялись за мои свитера, когда я проходила мимо.

Но потом она вернулась домой с Полом, прижатым к ее груди, розовым пищащим существом, и он рос, смеялся и кричал. Но как бы я ни ворковала, как бы ни пела, он не смотрел на меня, пригибал голову и отводил глаза, когда я пыталась поймать его взгляд.

На кого угодно, на всех остальных он смотрел прямо, немигающим и любопытным взглядом зеленых глаз. Была только я, только его старшая сестра, чьих глаз он избегал. Сначала мама говорила, что это потому, что он еще маленький, что он не знает, на что смотрит, но к своему первому, а потом и второму дню рождения он все еще не смотрел на меня.

Мама водила его по врачам, в доме месяцами звучали такие слова аутизм и синдром Аспергера, но диагноз так и не был поставлен.

— Он совершенно нормален, — сказали маме врачи.

— Он разговаривает с ней. Играет с ней, как с любым другим ребенком. Он любит ее. Почему он не смотрит на нее?

— Это такой период. Он вырастет из этого, — успокаивали они ее мягкими голосами, а я ерзала под их взглядами. — Он подрастет и научится фокусировать свое внимание.

Конечно, они знали, что дело во мне. Что со мной что-то не так, и поэтому Пол опускал голову, когда я входила в комнату, но они не могли сказать об этом, пока я была рядом. Когда мама оставалась одна, они объясняли, что проблема в ее девочке.

Мой пытливый ум снова и снова возвращался к этой мысли. У меня было что-то внутри, чего он не хотел видеть. Я молилась Богу каждую ночь, обещала ему, что не буду жаловаться, когда мама заставляет меня чистить унитаз или есть брюкву, если только он избавит меня от того, что скрывается у меня под кожей.

Мама умоляла Пола. Говорила ему, что купит ему все, что он захочет, если он только посмотрит на меня, но он всегда отворачивался. И мое сердце разбивалось еще больше. Создавалось ощущение что мой брат ненавидит меня, еще даже не зная значения этого слова.

Погребенное под изъеденными молью одеялами и пожелтевшими посудными полотенцами, серебристое сияние бросало преломленный свет на потолок, и Пол вытащил зеркало, отполировав его своей рубашкой.

— Если наклонить его вверх и посмотреть вниз, то будет похоже, что ты ходишь по потолку, — сказала я ему, и он сделал то, что я ему сказала, сделал несколько неуверенных шагов, а затем кувыркнулся вперед, смеясь заваливаясь на спину. Я смеялся вместе с ним.

Тогда я не понимала. И до сих пор не понимаю что же я натворила. Не до конца.

Я улыбнулась, когда он повернул зеркало в мою сторону. Были только удивленный вздох, извержение хихиканья и его крошечные пальчики, вцепившиеся в мои.

— Я вижу тебя! — воскликнул он, и я обхватила его руку своей и поразилась тому, как от любви трудно дышать. Как осознание этого почти болезненно. Он наконец-то посмотрел на меня! Я была счастлива как никогда.

Остаток дня мы провели, облокотившись друг на друга, его пальцы обводили зеркало. Я долгое время говорила себе, что не чувствовала его прикосновений к своей коже, его детской руки, тыкающей меня в глаза, в нос. Я говорила себе, что мне это привиделось, что мы были всего лишь двумя детьми, потерявшимися в волшебстве дождливого дня и кривых зеркал.

Прошло семь лет, его глаза смотрели на меня только через зеркало, и время поглотило реальность того дня.

Хотелось бы верить что все будет хорошо.

Иногда он так делал. Говорил, что там, в отражении, тише, и он может лучше спать. Мы находили его запутавшимся в гнезде из одеял, стопка потрепанных книг в мягких обложках лежала на расстоянии вытянутой руки, фонарик был зажат под мышкой.