Время палача

Стажер так и не понял, откуда взялся этот туман. И не туман даже, а некая дымка, облаком втиснувшаяся в узенькую улочку. Из этой самой дымки и вынырнул, шурша и перекатываясь, скомканный полиэтиленовый пакет. Словно живое существо, пакет задержался перед машиной, подпрыгнув в воздух, скользнул по капоту, легко перелетел на крышу. Стажер скосил глаза на зеркальце заднего обзора, но вместо пакета внезапно рассмотрел человеческую фигуру. Словно по дну ущелья, она двигалась по сжимаемой серыми громадами домов улочке. В темном драповом пальто, широкополой шляпе, пешеход будто плыл, влекомый чертовым туманом. И почудилось вдруг — чем ближе подходит незнакомец, тем больше расплываются его черты. Во всяком случае, шляпа мужчины была видна совершенно отчетливо, а вот все, что под ней представлялось блеклым неясным пятном. Ни глаз, ни носа, ни бровей.

Милиционер зябко повел плечами. То первое неведомое чувство, родившееся, когда он увидел скользящий по тротуару пакет, неожиданно усилилось. Холодок страха огладил спину, а по затылку кто-то с пугающей явственностью провел шероховатой ладонью. По крайней мере, все реденькие волосенки стажера моментально встали дыбом. Несмотря на фуражку, несмотря на добрую порцию утреннего геля. Сами собой дрогнули колени, и зябкая волна прошлась по всему телу. Вжавшись в сиденье, стажер с ужасом понял, что сейчас его вырвет. Возможно, даже на собственные колени.

Судорожно вздохнув, он закрыл глаза, заставил себя медленно сосчитать до трех. Все равно как парашютист, отсчитывающий секунды до раскрытия купола. Если верить психологам, даже такое простое действо способно иной раз приводить людей в чувство. И действительно помогло. Ужас схлынул, тошнота отступила, и, ощутив некоторое облегчение, стажер вновь посмотрел в зеркальце. Странно, но темной, обряженной в пальтецо фигуры больше не было. То есть человек не обошел машину ни справа, ни слева — попросту не успел бы! — он просто ВЫПАЛ из поля зрения.

Неумело помассировав горло, милиционер нерешительно распахнул дверцу, медлительно выбрался наружу. В голове самовольно всплыло предположение, что незнакомец в драповом пальто не проходил мимо машины вовсе. Не мог он и повернуть в сторону или назад, — значит, следовало посмотреть за машиной. Если этот чудак присел, к примеру, на корточки, тогда все разом объяснится, хотя… Вряд ли взрослый человек станет играть в столь нелепые игры. Век на дворе, конечно, безумный, но тут-то ситуация глупейшая!

Проверяя непрошенную догадку, стажер на замороженных ногах обошел машину кругом. Опустив руку на кобуру, осторожно вытянул шею. Разумеется, никого за машиной он не обнаружил. Улица была девственно пуста, и даже туман как будто немного рассеялся. Неуверенным движением милиционер снял с пояса рацию, но тут же одумался. Внешний пост — на то и внешний, чтобы членораздельно предупреждать о возможной опасности. А какая уж тут членораздельность! Что он им скажет? Доложит о призраке-прохожем? Или посетует на свои детские страхи?…

Тем не менее, палец передвинул рычажок вызова, и… Ничего не произошло. Рация промолчала, словно из нее вытряхнули все аккумуляторы. Он повторно щелкнул рычажком, и снова ощутил накативший страх — на этот раз отнюдь не мистического свойства. Хорошенькое дело! — оказаться без связи в самом начале операции. Тут уже разбираться не будут, — дадут по шапке, а после еще и добавят. Могут и из органов попросить, не дожидаясь окончания стажа.

Дрожащими пальцами милиционер раскрыл пластмассовый корпус, вытряхнул на ладонь цинковые цилиндрики. На первый взгляд все было в порядке. И заряжал-то он их буквально накануне вместе с другими постовыми. Хотя причем тут это?… Майор же полчаса назад трижды опрашивал всех в эфире. И его вызывал среди прочих…

Мысленно чертыхаясь, стажер вновь вставил аккумуляторы в гнезда, лихорадочно перещелкнул тумблером. Рация продолжала безмолвствовать.

— Ладно… Сделаем вид, что ничего не заметили. — Стажер нервно сплюнул себе под ноги, спрятав рацию, снова полез в машину. Поймав в зеркальце собственный затравленный взгляд, фыркнул.

— В конце концов, ты не седобровый волк, — пробормотал он. — А первый блин — он, как известно, всегда комом…

Стажер говорил правду. Это была первая серьезная операция в его жизни. Первая и, возможно, последняя.