Возвращение

«…18 марта 1985 года.

Итак, мы возвращаемся. Если произнести эти слова вслух, они прозвучат нелепо и торжественно. Но что поделать, — сегодня ровно тринадцать лет, как мы покинули Землю.

Мы — это Жан-Мари Летруа — второй штурман «Кассиопеи».

Алексей Соколов — астроном и биолог экспедиции, по совместительству — врач.

Хьюберт Пакстон — он ведал двигателями, и мы называли его «кочегаром».

Марта Эпрехт — инженер-радист. На ее руках были вычислительные машины и вся автоматика.

И я — первый штурман «Кассиопеи».

Пять человек — состав первой международной межзвездной экспедиции, стартовавшей тринадцать лет назад…

Сегодня наш корабль пересек границу солнечной системы. На борту двое: я — теперь единственный штурман и Вольт — мой сын. И мы возвращаемся.

Те, к кому попадет этот дневник, найдут в нем подробное описание рейса, трех планетных систем, которые мы посетили и на которых оставили Алексея, и Пакстона, и Летруа… Найдут расчеты траекторий и описание переоборудования топливных бункеров. И ни одного слова о чувствах, о людях, о себе. Правда, шестого ноября тысяча девятьсот семьдесят пятого года на страницах, моих записей о режиме полета слабой рукой Марты набросаны строчки: «Неutе hаbе 1сh еinеn Sоhn gеbогеn. Wir werdеn Ihn Wolt nеn-nеn». (Сегодня у меня родился сын. Мы назовем его Вольт).

Когда Марта волновалась, она обычно переходила на родной язык. Но слова написаны простым карандашом и их легко стереть… Я сделаю это после приземления, когда придется сдавать материалы отчета.

Сегодняшняя запись в дневнике, наверное, последняя. Мы возвращаемся. Но эти страницы я пишу для себя и вырву их из дневника тоже после приземления. После приземления и встречи… С кем?.. Кто встретит нас на планете по имени Земля?..

Мы были в трех разных звездных системах. Две планеты носили на себе следы цивилизации. «СЛЕДЫ? НОСИЛИ?» Да, это были именно следы давно погибшего. Почему? Может быть, там были войны. Рассыпавшиеся в прах сооружения заставляли трещать наши счетчики.

Жестокий мир странных планет отнял у нас Алексея. В архиве экспедиции сохранился обрывок магнитной ленты с записью его последнего сообщения: «Я остаюсь. На поиски не выходите. Материалы, собранные с поверхности планеты и загруженные в кормовой отсек, немедленно ликвидируйте. Корму подвергните многократной дезактивации. Планета населена…» На этом его сообщение обрывалось. Когда через трое суток из гнезд один за другим стали вываливаться амортизаторы приземления и рассыпалась в пыль корма, мы поняли, что произошло с Алексеем и почему он не вернулся в корабль.

Уже в полете Хью Пакстон поставил запасные амортизаторы и заварил корму.

Месяц спустя мы похоронили Пакстона на встречном метеорите.

На девятом году полета на борту оставалось уже только двое взрослых: Марта и я.

Я добавляю «взрослых», потому что Вольту к этому времени исполнилось шесть лет. Значит, нас было трое: мы с Мартой и наш ребенок Вольт — мой сын!

Зачем я пишу эти страницы, зачем снова и снова вспоминаю нелегкую историю нашей затянувшейся экспедиции именно сегодня? Не знаю. Может быть, просто для того, чтобы перед возвращением просто привести в порядок свои мысли?

Экспедиция была детищем всей Земли. Советский Союз построил «Кассиопею» и снабдил ее топливом, позволившим развить скорости, близкие к световой. Соединенные Штаты Америки поставили электронное оборудование, Япония и Германия — оптику.

Ни одной самой мощной и технически вооруженной державе в одиночку с такой задачей было бы не справиться.

Главной задачей, поставленной перед нами, была проверка парадокса времени. Действительно ли с приближением ракеты к скорости света время в ней начинает отставать от земного?

В своих расчетах с Летруа мы ориентировались на год. Год в космосе. Если учесть релятивистскую поправку, мы должны были вернуться на Землю, когда на ней пролетит десятилетие.

Первые три месяца полета показали, что на Земле недооценивали возможностей нашего корабля, и тогда мы решили раздвинуть рамки эксперимента, доведя мощность двигателей до предела.

Члены экипажа знали: это опасно. Тем не менее ни один голос не поднялся против моего предложения.

Имел ли право я рисковать? Но это был великий эксперимент, и я вправе был требовать подвига.

Тринадцать лет день за днем отмечал я в бортовом журнале. Тринадцать лет — это наше ракетное время. А земное?..

Сейчас на этот вопрос трудно ответить. Скорость «Кассиопеи» была очень близка к световой, и наше время могло идти в сотни раз медленнее земного. Все дело в том, как долго продолжался наш полет на таких скоростях? Год? Два? Пять?.. За это время Земля могла уйти вперед на тысячу лет. Мы вернемся не к внукам, не к правнукам… Разница будет больше, чем была бы она для Архимеда и Птоломея, восстань они из гроба к моменту нашего старта. Ведь развитие прогресса ускоряется.