Возвращение

Восемь лап, восемь. Они шуршали по камням и топотали-топотали, постукивали-постукивали.

Они завершили свою битву и свой пир завершили тоже, пожрав своих собратьев, становясь сильнее с каждым поглощенным лакомым куском. Раздувшиеся и обессилевшие, они стояли вокруг восьмиугольного камня, уставившись мириадами глаз в мириады глаз, топоча и шаркая восьмью своими лапами.

Они не могли больше есть; они не могли больше драться. Изнеможение удерживало их на месте, как и задумывала Ллос с самого начала. Из тысяч остались восемь — восемь самых сильных, восемь самых хитрых, восемь самых проворных, восемь самых жестоких. Один должен будет слиться с Йор'таэ. Один обретет мантию божества, богини Хаоса.

Лишь один, которому все остальные станут служить… если этот Единственный даст им такую возможность и такой шанс. Если нет, значит, они, подобно тысячам их мертвых сородичей, будут съедены.

Пауки знали, что больше не могут повлиять на этот выбор. Соперничество было в прошлом, битва окончилась, и теперь лишь Та, Которая Была Хаосом, могла принять окончательное решение. Пауки не обманывали себя ложной самонадеянностью. Они не тешили себя мыслями, будто бы способны изменить то, что должно было свершиться. Братоубийственная война окончилась.

Восемью восемь лап нервно топотали по камням.

Там, за пределами кокона, этого святая святых, дроу были не столь смиренными. Они тешились своей гордыней, они ставили себя выше Ллос, считая, что достойны этой вершины или даже превзошли ее. Они смели полагать, будто постигли Ллос, постигли стоящий перед ними выбор, и они осмеливались плести заговоры и интриговать, чтобы лишить своих соперников их законного места.

Они были глупцами, и пауки знали это. Все их шаги были тщетными, судьба их была давно предрешена.

Эта интрига была начертана богиней Хаоса и была самой замысловатой и притягательной из всех. Потому что ни один из путей Ллос никогда не бывал прямым и ни один не вел к заранее ожидаемой цели.

В этом и была красота.

Пауки понимали это.

Время близилось.

Пауки знали это.

Восемью восемь лап шуршали по камням и топотали-топотали, постукивали-постукивали, их терпение сплеталось воедино, натягивалось и рвалось.

Восемь лап, восемь.

Интракис восседал в своем любимом кресле — на троне с высокой спинкой из костей, скрепленных между собой раствором из крови и перемолотой кожи. На поверхности огромной базальтовой столешницы лежали раскрытыми фолианты и свитки, орудия его ремесла. По сторонам неясно виднелись уходящие ввысь стены трехэтажной библиотеки Пристанища Мертвецов, его крепости.