Воскресение

— …Владыко Господи Вседержителю, Отче Господа нашего Иисуса Христа, иже всем человеком хотяй спастися… — бормотал священник, покачивая кадилом.

Запах фимиама щипал ноздри. Хотелось чихнуть, но не было сил.

— …молимся и мили ся ти деем, душу раба твоего Исидора от всякия узы разреши и от всякия клятвы свободи, остави прегрешения ему…

Вокруг собрались мои дети, внуки и домашние. Их лица были мрачны, руки опущены. Все молчали, внимая священнику. Дым фимиама плыл надо мною, позвякивали цепи и бубенцы на кадиле, тусклый свет от свечей, подрагивавших от сквозняка, то и дело менял очертания лиц собравшихся, делая их то благоговейно-скорбными, то неожиданно-угрюмыми, то по-шутовски забавными. Я смотрел прямо перед собой, и лица родных и стоявших позади них слуг становились размытыми, превращаясь в неясные светлые пятна.

— …Ты бо Един еси разрешаяй связанныя и исправляй сокрушенныя, надежда неначаемым, могий оставляти грехи всякому человеку, на тя упование имущему… — продолжал слуга Господень. Голос его становился всё тише, слова невнятны. Глаза мои заволакивала белесая пелена, а тело сковывал холод, идущий от пальцев ног и рук к груди — месту, где ещё теплилась моя грешная душа.

Страшно.

Силуэты вокруг слились в единую неподвижную массу, и лишь один из них, стоявший у меня в ногах и мерно покачивавший рукою с кадилом, от которого на меня наползала темная дымная туча, оставался различимым. Образ онемевшего священника у моей кровати, издававшего тусклые бряцающие позвякивания сквозь окутавшую меня холодную вату, стал последним, что запечатлели мои глаза.

Я умер.

Щелчок. Свет. Где я?

Не чувствую тела. Ничего не вижу… только свет. Свет! Царствие Господне!

— Боже! Господь мой! Слава тебе, господи! — воскликнул я.

— Спокойно, граф. Не волнуйся так… — раздался голос. Я не видел, от кого и откуда исходил голос — вокруг всё было бело — и потому решил, что слышу ангела, который, по причине моей чрезмерной греховности, для меня невидим.

— Прости меня, Вестник Господень, — кротко произнёс я тогда, — прости, что не могу поклониться тебе… ибо не чувствую ни рук, ни ног, и даже узреть тебя я, грешный Исидор, недостоин…

— Стоп, стоп! — прервал меня голос. — Так ты не видишь ничего?

— Нет, господин…

— Щас… Тут надо код сменить… — Голос произнёс ещё несколько слов, смысла которых я не смог уразуметь (говорит на языке ангельском, решил я), после чего всё вокруг меня вмиг преобразилось…

Я оказался как бы стоящим на высокой горе под голубым небосводом, а рядом был юноша в белых одеждах, прекрасный станом, и лик его был светел, и волосы его золотыми кудрями спадали на плечи. Говорю: «как бы стоящим» потому, что не чувствовал ни рук, ни ног, и даже не был уверен, что они у меня были. Всё моё внимание было захвачено зрением прекрасного юноши.

— Ну, как? Так нормально видно? — спросил он меня.

— Вижу тебя, господин, — отвечал я. — Позволь спросить, кто ты? Михаил или Гавриил?

— Я Илья, — ответил юноша.

— Пророк?.. — возникшая мгновение назад мысль, словно сама собой облеклась в вопрос.

— Нет, — покачал он головой, — оператор программы воскрешения…

Так началась моя новая жизнь.

То, что сообщил мне тогда оператор Илья, повергло меня сначала в недоумение, потом в отчаянье и страх. Оказалось, что с момента моей смерти минуло четырнадцать веков, и всё это время меня не было. Я не попал ни в рай, ни в ад, ни в подобное описанному у Данте Алигьери католическое чистилище… Я попросту не существовал. Оказалось, что всю свою первую жизнь я искренне верил в ложь: прилежно молился несуществующему богу, соблюдал посты, ходил в церковь, подавал милостыню, надеясь таким образом «собрать сокровищ на Небесах»… и всё впустую! На самом деле, ничего не было!

Мы долго говорили с Ильей, бродя по поросшим короткой сочной зелёной травой холмам. Он терпеливо объяснял мне всё то, что мог бы напрямую, в один миг поместить в мой разум. Но тогда я наверняка сошёл бы с ума (такое раньше уже случалось с другими воскрешенными).