Воробей. Том 1

Вопреки предсказанию врачей, утром двадцать второго января, в среду, Николай очнулся. Предыдущей ночью профессор Юлий Карлович Трапп сумел-таки влить сквозь плотно стиснутые зубы императора свою микстуру. Чем вселил в нас, дежуривших у постели больного уже вторые сутки, слабый луч надежды.

Прежде, еще вечером, отличный врач и просто хороший человек, лейб-медик двора, Николай Федорович Здекауер, сказал, что ежели после принятого лекарства Самодержец Российский откроет глаза, то это живительное снадобье может, если не совершенно, то, по крайней мере, надолго отдалить угрозу катастрофы.

Признаю: мы были готовы хвататься за каждую соломинку. Тут же, после заявления маститых эскулапов, все оказались тем более воодушевлены, как прежде подавлены. В огромном дворце воцарилась тишина. Императрицу все-таки уговорили хоть не на долго смежить веки, а остальные — в том числе и я, расположились на снесенных в приемную кабинета царя диванах. В Зимнем стало так тихо, так мертво, что можно было решить, будто бы строение и вовсе необитаемо. Галереи, залы и переходы на Николаевской половине были переполнены людьми, но ни единый из них не находил в себе отваги вымолвить и слова. Лишь вслушивались в малейшие шорохи, со страхом ожидая того или иного исхода.

К приезду Опольцера, знаменитого невролога, приглашенного из Вены по совету Здекауера, император все-таки открыл глаза. Двор смог, наконец, говорить. Всем казалось, что худшее уже позади. Что теперь-то уж, при таких-то уж докторах, все непременно будет лучше.

Николай всех узнавал и со всеми здоровался. Мне показалось, по изможденному скоротечной болезнью лицу его, моего друга и повелителя, промелькнула-таки тень неудовольствия тем, сколько народу набилось в его… в их с Марией Федоровной спальню. Однако же, Николай Александрович всегда умел хорошо сдерживать эмоции. Так что ни слова упреков мы не услышали.

К девяти часам завершился консилиум врачей. Широкой публике вердикт вынесен так и не был, однако чуть позже протопресвитер Бажанов предложил царю приобщиться Святых Тайн, что тот и исполнил с полным сознанием. Подданных исповедующих другие, нежели православие, религии из комнаты больного удалили, но едва заливающийся слезами священник вышел, все немедля вернулись. Достаточно быстро, чтоб увидеть сияющее счастьем лицо Властелина Державы.

— Верую, Господи, поручаю себя бесконечному милосердию Твоему… — вновь и вновь повторял громким шепотом Николай Второй, сверкая кажущимися огромными глазищами.

— Ангел, — воскликнул кто-то из придворных дам. — Он просто Ангел!

После император жестом подозвал своего секретаря, и тот, с мокрыми от слез щеками, срывающимся от волнения голосом, предложил подходить по очереди для прощания с государем.

— Прощайте, сударь, — все еще легко различая лица, говорил каждому Николай. — Прощайте, сударыня.

И это продолжалось до тех пор, пока утомление не победило природную вежливость. На несколько минут он снова впал в забытье, и не открывал глаз, пока дежуривший у постели больного доктор не выпроводил столпившихся в небольшой комнате людей в приемную.

Однако стоило к постели вернуться императрице, государь широко распахнул глаза и потянулся взять ее за руку. Потом лишь, стал вглядываться в сумрачные, не освещенные углы помещения, выискивая там брата.

— Саша! — улыбнулся он, когда Великий Князь торопливо приблизился к ложу. — У тебя золотое сердце и такая чудная душа! Береги мою Минни, и маленького Шуру! Теперь же обещай мне это!

Тут же услышал заверения розового от волнения Александра, что тот исполнит последнюю просьбу умирающего брата и государя. Что вызвало расслабленную улыбку на бледном лице Николая. Позже Самодержец повторял свой наказ и остальным своим братьям, каждый раз встречая один и тот же ответ.

Я, стоя рядом с кроватью на коленях, терпеливо ждал, когда же мой друг отыщет в себе силы проститься и со мной тоже. И когда это время, наконец, наступило, силы уже почти полностью покинули изнуренное проклятой болезнью тело.

— Герман, мой друг, — заплетающимся языком выговорил государь. — Россия. Soignes… la… bien…

Улыбка так и осталась на его лице до самого конца. Николай Второй не обнаруживал более никаких страданий, однако ничего связного до самого конца больше не говорил. До полуночи, когда Трапп, все еще на что-то надеявшийся, влил в рот больного очередную микстуру, государь лежал спокойно. Дышал тяжело, сквозь кожу выступала испарина, будто бы ему было жарко.

В час пополуночи Самодержец открыл глаза и внятно произнес: «Стоп, машина!». Душа моего друга и императора Российской Империи отлетела в мир иной с теми же словами, что сказал последними другой император — Николай Павлович.

Никса умер в час ночи, двадцать третьего января, одна тысяча восемьсот семьдесят пятого года.