Волхв-самозванец

Сижу я себе, значит, у оконца, семечки лузгаю, чинно сплевываю шелуху на мирно дремлющего Борьку. Он лишь ушами прядет да хвостом по бокам себя охаживает, словно от мух обороняется. Ленивая скотинка — мерин-пенсионер. Но все ж какое-никакое хозяйство. Да и требуется-то от старого одра всего ничего — воды привезти (было это всего-то один раз, когда я вознамерился во дворе пруд рукотворный сотворить, а вместо этого устроил грязевые ванны для всех окрестных свиней и детишек, среди коих — вторых, ясное дело, — после вышеназванного происшествия я прослыл то ли братом, то ли сватом самого водяного) да дровишек из лесу (это случается немного чаще — два-три раза в год), а так — слоняется по двору, создает видимость нормального сельского подворья.

Я тяжело вздохнул и отодвинул подальше огромную сковороду жареных семечек, слегка подсоленных — как я люблю. Скукотища…

Мухи тучами роятся над яблоками да грушами, шалея от густого аромата. Изредка воробей пролетит или какая другая пичуга, быстрое пике — и нет царицы помоек. Впрочем, на их численности это обстоятельство не сказывается, поскольку плодятся они безмерно, и имя им — легион. То-то Вельзевулу радость.

От таких мыслей становится еще тошнее… Заняться бы чем-нибудь… Может, плюнуть на график да мотануть домой — музыку послушать, фильмец посмотреть?

График сам выдумал, а значит, и изменить сам могу. Или… может, здесь на рыбалку сходить или за грибочками, глядишь, на селяночек набреду… Вместе-то оно веселее, и работа с шутками-прибаутками спорится. А ну как опять Вакула-кузнец встретится, ведь плешь проест расспросами: «Расскажи да покажи секрет стали чудесной!» А что ему скажешь? Так, мол, и так, человече, купил я нож этот, стали чудесной, на барахолке у себя в родном городе, впрочем, даже и не в городе, а в пгт — поселке городского типа. Только селение это в мире ином находится, значительно дальше тридевятого царства, тридесятого государства… И беда не в том, что усомнится в словах кузнец (поверить-то он мне поверит), а только вот возьмет да и отправится искать место, где сталь чудесная куется, и сгинет… Поскольку тот путь, которым туда и обратно переношусь я, ему неведом и мною же засекречен от всех и каждого.

Может, правда, махнуть на график? Мороженым побаловаться…

— Эй, хозяин! — прервал мои грезы невысокий, заросший по самые глаза царский ярыжка. Известен на весь стольный град он был тем, что перемещался исключительно бегом, лихо заломив папаху с малиновым верхом. Вот и теперь, только-только остановился — весь взмокший, прямо паром исходит, но мужественно терпит, лишь смахивает рукой пот, заливающий глаза.

Мне в одной рубахе на голое тело жарко, а он стоит на солнцепеке в теплом стеганом жупане, да еще и после пробежки… Нелегкая служба у царских посыльных, ох нелегкая!

— Заходи, мил человек, квасом холодным угощу. — Я показал рукой на хату. — Что толку на солнце преть?

— Благодарствуйте на добром слове, — поклонился ярыжка, — от глотка водицы иль кваса не откажусь, а рассиживаться некогда, работы невпроворот.

Сходив в погребок, я вынес оттуда ковш ядреного квасу и подал служивому.

Тот благодарно приложился к угощению, выпив до дна, и вернул пустую тару со словами:

— За угощение благодарю. А дело у меня государственной важности. Сам царь-батюшка Далдон велел тебе явиться во дворец не позднее чем к обеду. Дело есть к тебе, спешное да секретное. Смекаешь?

— Угу.

— Ну я пошел. — Мужичок поправил шапку и вприпрыжку бросился к царским хоромам, провожаемый ленивым взглядом Борьки.

Я вернулся в хату, постоял, почесал затылок. А что, если царь проведал о моих визитах в царский сад? Отсечет ведь буйну голову — с него станется. Можно, конечно, сбежать, но… эх, была не была, выкручусь.

Быстро одевшись, я направился к царю на поклон.

Идя улицей, я лузгаю семечки и здороваюсь с прохожими. Кто познатнее да побогаче — приветственно кивнет, кто попроще да победнее — тот голову склонит да шапку ломанет. Уважают, значит. Это хорошо…