Властелины безмолвия

С того момента, как игла вонзилась мне в плечо, я неподвижно лежу на спине и постепенно теряю ощущение своего тела.

На глубинном уровне моего сознания вдруг всплывают тайные воспоминания и желания, деталь громоздится на деталь с ужасающей ясностью и четкостью.

Тогда я закрываю глаза, и передо мной, словно в гигантском калейдоскопе, пробегают странные картины, и я растворяюсь в вихре красок и движений.

Все это начинается с гигантской статуи, стоящей в широком световом прямоугольнике.

Каменные жабы теснятся вокруг цоколя, карабкаются по длинной пурпурной тунике, пробираясь из складки в складку, соскальзывая с бронзовой юбки, чтобы снова карабкаться, добраться наконец до корсажа и спрятаться у вызывающе гордо торчащей груди.

Незнакомое солнце освещает багровыми лучами это кошмарное видение, проникая как бы сквозь кружевные зубцы далекой стены.

Мало-помалу все вокруг оживает. Каскадер-клоун с сияющими словно звезды глазами дергается внутри своей бутылки, его голова поворачивается справа налево и слева направо, как и голова жирафа, который только что возник из стеклянного бочонка.

Мерзкая обезьяна висит на маятнике гигантских настенных часов, который рассекает воздух, как стальное лезвие, а ее длинные лапы при качании хватают совсем голеньких детишек, окружающих эту странную машину с разверзнутым ртом вместо циферблата.

Детишки один за другим исчезают внутри часов, проглоченные ненасытной пастью и унесенные потоком времени.

У статуи нет лица, но у меня такое ощущение, что его нет потому, что я не хочу его видеть. А вообще это лицо должно быть одновременно ангельским и демоническим, а отсутствующая на его устах улыбка должна принадлежать Елене Прекрасной, приказывающей поджечь Трою.

«Еще одно усилие, Валери, мы проходим вторую стадию…»

«Я боюсь… О! Грег… я прошу тебя… останови… я не могу больше…»

«Это просто реактивная депрессия… Все нормально…»

«Я больше не хочу, Грег… не хочу больше…»

«Успокойся… еще одно усилие… Мы удерживаем этот путь, Валери… мы его удерживаем…»

Свет танцует и вибрирует, как в разгар лета.

В какой-то адской пляске гудят огромные черные мухи, в то время как других заглатывает черный изъязвленный камень.

Невидимые руки бросают горстями песок, который засыпает глубокие дыры, а на чей-то тревожный зов возникают прочные стальные прутья решетки и закрывают прямоугольник света.

«Нет, Валери… Нет, не это… Освободи себя… Освободи, раскройся…»

«Я не могу… Я не хочу…»

«Убери этот барьер…»

«Грег!..»

Створки решетки качаются на пустом месте. А через зубчатую стену жадные пальцы продолжают перебрасывать песок, который засыпает все щели. Пальцы чудовищно длинные, унизанные золотыми кольцами и перстнями с изумрудами. Они скребут стену, сдирая штукатурку, выцарапывая в ней отверстия, становящиеся гротами и пещерами, откуда доносится дыхание агонизирующего существа.

В полутьме горит черное пламя, и сквозь его ледяные языки видится узкая дорога, ведущая в туннель и далее в бесконечность.

Круглый рот, как бы приоткрытый для поцелуя.

«Грег, нет… это невозможно… Я не хочу».

«Мы достигли третьей степени».

«Грег…»

Вдруг створки решетки сдвигаются, и их соединяет цепь с висячим замком. Каменную стену окутывает темнота, краски бледнеют, растворяются и исчезают совсем…

Не остается ничего, кроме пустого, заполненного призрачным светом экрана

— Все, выключайте!

В этот момент профессор нажимает кнопку, вспыхивает нормальное освещение, и «телевизор» отключается.

Остальное проступает довольно четко сквозь пелену моих воспоминаний по мере того, как я погружаюсь в туманную пустоту.

Я слышу голос Грейсона, который говорит мне:

— Итак, господин Милланд, каково же ваше заключение?

Меня этот вопрос несколько удивляет, и я смущенно опускаю голову.

— Видите ли, я ведь не психиатр. По правде говоря, я даже плохой психолог, но…

— Но?

— Возникают какие-то фрейдистские символы…[1] и опять же добровольное самозаточение Валери Ватсон, тоже окруженное символами: бутылка с клоуном, стеклянный бочонок, отверстия в часах и стене, решетка, ритмические качания маятника… На мой взгляд, все это связано с ее бессознательным или осознанным отказом следовать за этим дурацким сном.

— Речь вовсе не идет о дурацком сне, господин Милланд. Лучше скажем, за нормальным сном. Нас интересуют именно эти сенестезические реакции бессознательного, но, кроме того, нас в основном беспокоит сам беспрецедентный эксперимент профессора Грегори Ватсона. Вы совершенно уверены, что профессор ничего вам не рассказывал о сути своих психо-физиологических опытов?

Словно клоун в бутылке, я помотал головой справа налево и слева направо.

Их здесь было четверо, и они смотрели на меня с явным интересом. А я в свою очередь внимательно разглядывал их.

Первым был профессор Энтони Грейсон, руководитель Психо-физиологического центра в Бостоне. Высокий, худой и лысый, с выпуклым, куполообразным черепом. Он пользовался широкой известностью. На его слегка крючковатом носу сидели очки в черепаховой оправе.