Властелин Руси

Снег, мокрый, серый, мерзкий, пополам с нудным дождиком, затянул пеленою Подол и Почайну с пристанью для заморских гостей. Где-то над ними едва угадывались увенчанные деревянными стенами вершины Щековицы и Градка, видно их было плохо, снег слепил глаза, заставляя надвигать на лоб шапки и капюшоны.

— Разгневался, Перун-батюшка, — поглядев на небо, закряхтел высокий жилистый старик, простоволосый, с густой бородой и бесцветными, глубоко посаженными глазами. Длинная одежда его все была запорошена снегом. Под ногами, обутыми в подвязанные к икрам кожаные поршни, чавкала жирная грязь.

— Чего-то не встречает нас Вельвед-волхв, — нагнал старца идущий позади него парень. Впрочем, и не парень уже — молодой мужик, длинный, носатый, тощий — точно в таком же длинном одеянии, как и старик. Следом, отворачивая лицо от снега, шел еще один — пухленький и круглолицый, с глазами цвета потухших углей.

— Не для всякого путника расстарается Вельвед, — оглянулся с усмешкой старец. На груди его сухо звякнуло ожерелье из высушенных змеиных голов. — Да и не знает, поди, о нас волхв. Знал бы — меня б встретил, — старец горделиво сверкнул глазами. — О вас и не знаю… — он качнул головой. — Невелики бояре. Ну, инда неча стоять. Кувор, ты хвастал — Киев ведаешь?

— Ведаю, — кивнул круглолицый, и большой висловатый нос его смешно дернулся. — В позапрошлую зиму немало постранствовал тут. Нас, чаровников да кудесников, жаловал тогда Дир-князь.

— Да и сейчас жалует, — довольно осклабился тощий.

— Верно, брате Войтигор, жалует, — повернулся к нему старец. — Жалует, да только не всех — на что ему облакогонители? Право, не знаю, зачем ты и пристал к нам? — Бесцветные глазки старца с презрением взглянули на Войтигора. Тот покраснел, скрипнул зубами:

— Эвон, как баешь, Колимог… Зря.

— Да ты ж, поди, и крови человечьей боишься? — не унимался старец. — У вас, облакогонителей, и жертв-то путевых нет.

— Да как это нет? — Молодой волхв не на шутку разволновался. — А моления о дожде, что ж, думаешь, так просто проходят? Ежели засуха, петухами да лошадью не обойдешься — случается, требуют боги и человека.

— Вот именно, что «случается», — засмеялся Колимог. — А тут, чую, другая тебя работа ждет.

— И что ж с того? Да нешто я…

— Успокойся, друже, — пухлый Кувор положил Войтигору руку на плечо. — Колимог-волхв не обидеть тебя хочет. Сомневается — а ну, как рука у тебя не набита? Ведь дела нас ждут великие…

— А ты не сомневайся, Колиможе, — шмыгнув носом, жрец стряхнул налипший на веки снег. — К тому ж… — он бросил быстрый взгляд на Кувора, — …чаровники тоже не особо-то человечьими жертвами славятся.

— Не скажи, — желчно расхохотался толстяк. — Меня сам Дир-князь знает!

— Да неужели?

— Ну, может, и подзабыл уже. — Вздохнув, Кувор потеребил за рукав старца: — Куда идем-то, брат Колимог?

— В корчму Мечислава-людина, — обернулся к нему старец. — Таковую ведаешь ли?

Круглолицый волхв усмехнулся:

— Еще бы не ведать…

А снег все шел, мокрый и мерзкий, смешивался с растаявшей грязью, делая непроезжими пути-дорожки, вот уж верно говорят — нет хуже оттепели в сечень-месяц. Да, что и говорить, и январь-то стоял не особо морозный, а тут, к весне ближе, совсем задождило, как и сказано — «прольет Велес на дороги — зиме убирати ноги»!

Над усадьбой, затерявшейся в лесу у Глубочицы да Притыки, стоял густой туман, мокрый снег тяжело оседал на крытой камышом крыше вросшей в землю избы, облипал раскидистые ветви старой березы, что росла на заднем дворе, за амбаром, густым ноздреватым слоем покрывал узкую, расчищенную к воротам дорожку. Пусто было во дворе, даже пес не высовывал головы из будки, только лишь в хлеву, у амбара, глухо мычали коровы.

В избе было темно, душно — от протопленного не так давно очага тянуло дымом. Покряхтев, поднялась с широкой лавки простоволосая баба с грубым, словно высеченным из камня лицом — крепкая, высокая, словно башня. Схватила стоявшую на столе рядом с лавкой крынку, отпила.

— Добрый квасок, — глянула за очаг, где у стены сонно ворочался кто-то. — Эй, Вятша! Хватит почивать, парень. Иди-ка лучше снег от ворот покидай, инда, чую, ни пройти, ни проехать будет. Ну, что лежишь? Подымайся, кому говорю?

— Встаю, встаю, тетка Любомира, — потянулся за очагом молодой парень, почти отрок еще — светлорусый, светлоглазый, жилистый. Почесал рукою под сердцем, там, где синело изображение волка, глянул в полутьме на хозяйку. — Отвернулась бы, тетка. Оденусь.

— Фу, — фыркнула та. — Да чего я там у тебя не видала?