Веточка из каменного сада

Зоя ТУМАНОВА

ВЕТОЧКА ИЗ КАМЕННОГО САДА

В ту пору умудрился я заболеть каким-то особенным воспалением легких - двусторонним. Провалялся в больнице порядочно. А вышел - себя в зеркале не узнал: в два раза длиннее и тоньше, чем был до болезни. С лица не то что румянец - загар сошел. Врачи заявили, что нужны мне для восстановления сил полный покой, горный мед и горный воздух. Курорт нужен...

На семейном совете отец сказал:

- У Муйдина-бобо - чем не курорт? Воздух - точно хрусталь, вода еще чище, чем воздух, да и пасека под боком.

Дедушка Муйдин мне не родной, а троюродный, а может, и еще дальше, но зачем считаться родством, если на наш осторожный намек в письме люди отвечают телеграммой: "Пусть Саид едет в свой дом".

И вот я иду по пыльной кишлачной улице, а мне навстречу выбегает из калитки, семеня, словно перепелка, старушка в широком синем платье. Две седые косицы выбились из-под кисейного платка, глаза сияют! Обнимает меня, начинает рассыпать бесчисленные "айналай, ургилай", "пусть твои болезни ветер унесет", "погулять бы мне на твоей свадьбе" и прочее, выражающее безмерную ее любовь и радость. Следом за ней идет, нет, не идет, а выступает, величаво и неспешно, исполненный достоинства старик. У него белая волнистая борода, чуть пожелтевшая по краю, волоски его бровей, и черные, и седые, так длинны, что завиваются колечками, он ласково поглядывает на меня из-под этих каракулевых бровей.

- Благословен твой приезд, внучек, - произносит он старинное приветствие, - мой дом - ковер для твоих ног...

Так началось мое пребывание в Гальвасае - родном кишлаке моего отца. Половина здешнего населения - с какой-то стороны нам родня; все гостеприимны и любознательны, все стремятся как можно скорее поправить мое здоровье.

Первые дни проходят немного суетливо: то мы в гости, то к нам гости, калитка хлопает то и дело. Только на пятый день оканчивается этот разлив радушия, и жизнь входит в обычное русло.

Дедушка ушел к себе на пасеку. Бабушка, надев специальную ватную рукавицу, ловко прилепляет к раскаленной стенке тандыра сырые лепешки. Я, повесив на плечо кетмень, направляюсь в огород. Бабушка останавливает меня: "Ты еще слаб!". Но я в таких случаях умею разговаривать с женщинами и окончательно убеждаю ее пословицей: "В работе тело крепнет".

Подрубая и откидывая с грядок сорняки, я то и дело слышу голос бабушки: "Эй, Саиджан, а ты любишь, если в шурпу кладут душистые горные травки?" или "Саид, ягненочек мой, а не испечь ли для тебя пирожки с тыквой?". Потом бабушка идет в курятник и громко отчитывает какую-то несушку: "Ах, мохноногая, и не могла ты снести для гостя яичко покрупнее?".

На огороде хорошо: щекочет в носу от резкого запаха помидорных листьев и морковной ботвы, малыш-кузнечик усаживается прямо на носок моих кед, солнце прогревает спину. Наработавшись до жаркого пота и приятного томленья в плечах, иду в глубь сада. Здесь у маленького хауза стоит широкий деревянный топчан - чорпая, застеленная домотканым паласом, заваленная курпачами и подушками. Укладываюсь поудобнее и смотрю на небо сквозь ветки деревьев.

Тишина окутывает мягко, словно бархатом, и по этому бархату шьют свои узоры гуденье шмеля, шепот листьев, торопливое бормотанье воды в арыке, втекающем в хауз... Или нет, это тихая музыка дня, сложенная из множества звучаний, ее слагают и трепет трав, и дальняя жалоба горлинки, в ней каким-то образом участвуют пробегающие по листьям солнечные блики, дрожащая сетка света и тени, брошенная на пестроту одеял. На стволе вишни вздрагивает от ветерка белесая старая шкурка богомола, ее хозяин, уже в новой, ярко-зеленой одежке, качает свою невидимую люльку - взад-вперед, взад-вперед. Не меня ли укачивает? Я засыпаю легким, блаженным сном...

------

День пронизан золотым солнечным светом, течет медлительно, весомо; так стекает мед, когда наклоняют соты над фарфоровой касой.

Мы с дедом на пасеке.

Ульи, на высоких ножках, яркие, словно кукольные домики, разбежались по пологому склону. Муйдин-бобо, откинув сетку, делает записи в своем журнале. Я взираю вдаль, уплетая мед со свежей лепешкой.

Даль и близь - тут все горы. Гряда за грядой, они уходят далекодалеко, сливаются с облаками. Предгорья - адыры уже выгорели, только в узких лощинах кое-где темнеет курчавая зелень. На дальних вершинах просверкивают полоски вечных снегов. На горы нельзя насмотреться...

- Дедушка, хорошо тут жить? О чем вы думаете, глядя на горы?

Муйдин-бобо косится неодобрительно: надо же, два вопроса сразу!

Глаза у него необыкновенные - точно глубины в Гальвасае, где вода кажется черной, как тушь, а приглядишься - все видно, до самого дна. Он подпирает подбородок своим посохом из железного дерева-ургая, отвечает неторопливо: