Вестник смерти

К. Берд Линкольн

Вестник смерти

(Хафу из Портлэнда — 0,5)

Перевод: Kuromiya Ren

Вестник Смерти Совета в Токио выбрался из-под одеял, стараясь не будить красивую девушку, спящую на боку рядом с ним. Ее губы все еще были выкрашены в алый, сочетались с цветом ее кимоно, которое теперь лежало под тачи бедняка, который ей разрешили пронести в здание Совета — лежало аккуратно свернуто на татами возле их футонов, лежащих бок о бок. Томоэ-чан была аккуратна даже во время вспышек страсти. Он же… Его черная футболка валялась кучей у двери, пахла дешевым виски, а его штаны цвета хаки были в больших пятнах от соуса якинику.

Вестник прижал кулаки к вискам, пытаясь подавить боль похмелья. Боль усиливалась в его глазах. Ему приснился старый знакомый лес. Тот, где он бежал на четырех лапах к поляне впереди, но убежище ускользало от него. Он всегда просыпался со вкусом горького чая на языке.

Две бутылки сакэ и физический голод Томоэ-чан были плохой комбинацией. Его решение не попадаться на эту простую уловку долго не продержалось. Обещания давили на него в эти дни.

Он встал на колени перед своей тонкой катаной массового производства, где были иероглифы со дня, когда он поклялся быть Вестником смерти для Совета. Привычка была в нем отточена так, что, несмотря на пьянку, он не оставил следов крови жертвы.

Не жертвы. Предателя.

Так его звал Тоджо-сама, и Вестник перестал разбираться глубже в деле обреченного. Танигучи Хиро был кицунэ, как он, Тоджо и Томоэ-чан. Танигучи хватило достоинства не строить иллюзии, а опуститься на колени, ведя себя в стиле древних времен Японии. Кен вытащил катану и забрал жизнь Танигучи с честью, которой не заслуживал предатель.

— Фудживара-кун, — хрипло сказала Томоэ. — Письмо принесли после того, как ты отключился, — никаких милых разговоров. Никакой фальши.

— Спасибо, — сказал Вестник. Он встал и надел юката Совета синего цвета. Он собирался смыть с себя прошлую ночь в офуро.

Томоэ-чан, скорее всего, уйдет раньше, чем он вернется. Это его устраивало. Снаружи омотэ были верными слугами Совета Тихого океана. Они выбирали этот путь, потому что были хафу: наполовину иными, наполовину людьми. Чистокровных иных в стране становилось все меньше. Но их ура, их внутреннее я, было разным. Горечь подступила к горлу Вестника от мысли о конечностях Томоэ-чан, переплетенных с его.

Он встал у футонов, смотрел на свои ноги.

— До встречи.

Томоэ-чан лениво помахала рукой. Перерыв был окончен, сообщение доставлено, и она уже затевала планы на день. В конце войны Тоджо-сама вызвал ее из Китая и теперь использовал как шпионку в штаб-квартире войск оккупации МакАртура. И у нее всегда были шоколад и нейлоновые чулки.

Вестник замер перед нишей токонома в комнате в японском стиле. Возле красивой икебаны с дорогими тропическими цветами, которые Совет, наверное, получал из Гуама или Сайпана через их военные контракты с США, был толстый пергамент, сложенный втрое. Спереди была красная печать Тоджо-сама и неуклюже изображенные иероглифы имени Вестника: Фудживара Кен. Тоджо-сама никогда не выказывал ему уважение титулом.

Пройти мимо? Нет. Лучше расправиться с этим, а потом идти в офуро и расслабиться. Он схватил письмо как вор, пошел по узкому коридору, идущему по краю традиционного здания в один этаж. Деревянные раздвижные двери были открыты, за ними виднелся сад с серыми камнями из Китая и рощей прямого, как солдаты, молодого бамбука.

Так рано никто не шевелился. Хоть немного спокойствия. Он мог пройти без страха других при виде него — напоминания, что конец мог прийти даже кицунэ и каппа.

Может, потому он поддался нарочито красивым чарам Томоэ-чан. Ее презрение было направлено нынче на всех, не только на Кена.

Внизу лестницы, ведущей к деревянному зданию офуро, он замер, вдыхая запах серы горячих источников. Он прислушался, но слышал только шорох синих штор в дверном проеме и стук бамбукового стебля для воды по камню.

Он прошел в раздевалку, бросил юкату в корзинку на полке и встал перед зеркалом с письмом в руке. Его темные волосы до плеч потускнели от засохшего пота. Серые мешки под глазами — неминуемый результат ночного пьянства — придавали ему утомленный вид. Его ребра выпирали. Слуг Совета хорошо кормили, но он отдавал почти все онигири детям на улице. Еды было мало в оккупированной Японии.

Татуировка Совета на его груди резко выделялась на бледной коже, яркое напоминание, что он не мог игнорировать письмо Тоджо-сама вечно. Он осторожно развернул бумагу. Там была фамилия, написанная китайскими иероглифами, а потом хирагана, укол в сторону раннего образования от человеческой матери-беднячки.