Венец

«А день? Какой был день тогда?

— Ах да. Среда».

Много раз вспоминал я тот день. Ругал себя, что ввязался в это дело. Что взвалил на себя груз… нет, не «шапки» — не дай боже! — роль подпорки для этого… столпа, «государя святорусского». Да хоть бы он сам «ровно стоял»! А он-то ещё и думал, делал, сам собой заваливался да выкручивался. Это не считая всякой… посторонней напасти. Которая — во множ-ж-жестве!

Как хорошо было во Всеволжске! Берды ткачам придумывал, свиноматок привесистых выводил…

Потом тоска проходила, и возвращалось холодное острое понимание: жить возле Руси и быть от неё свободным — невозможно. И — стыдно. Нужно эту громадину перетряхнуть, отделить гниль да избоину, вычистить да заново собрать.

«Нужно» — мне.

В те дни всё, даже и жизни наши, держалось на скорости. «Фактор времени». Мы принимали решения и реализовывали их чуть быстрее наших противников.

Боголюбский — кавалерист. Ему такая манера привычна: аля-улю! Клинки наголо! В галоп! Марш-марш!

Наши же «оппоненты» были людьми более «пехотными». Более стремящиеся к продуманному, взвешенному, рассмотренному со всех сторон, «удивительно умно», как крестьяне землю делят, решению. К стойкости. Не к резвости. Они опаздывали. На чуть-чуть. То есть — навсегда.

День взятия Киева, начавшийся для меня с вечера дня предыдущего, тянулся и тянулся. Роль сапёра-диверсанта сменилась на роль мечника, командира, прокурора, психоаналитика, богослова, артефактора, следователя по особо важным… Казалось — куда уж дальше?

Оказалось — есть.

Тогда, в Десятинной, глядя в распахнутый гроб обнажённый, ободранной Варвары Великомученицы, на белое изувеченное тело юной девушки, упокоившейся восемь веков назад и ничем, в нынешние беззаконные времена, не защищаемое, но наоборот — святостью, славой своей приманивающее шишей да воров, Боголюбский принял решение. Тяжёлое. Ему — противное.

В бессилии злобствования на татей неизвестных дёргал он меч, дёргал губами. Потом, чуть успокоившись, глядя на икону Богородицы у дальнего алтаря, в конце тридцатиметрового зала, перекрестился. Деловито, будто от соратников своих, потребовал:

— Помогай, Господи. Смилуйся, Царица Небесная.

Повернулся ко мне и сухо скомандовал:

— Быть по сему. Делай.

«Делай», в текущем контексте, означало: «венчаться будем».

«Венчаться», если кто не понял, не с девицей-красавицей, даже не с Ванькой — лысым ублюдком, как, может, кому подумалось. «Венчаться» — со «Святой Русью». Со всей. Во всей её протяжённости, многолюдстве и разнообразии.

Мда… «В постели было весело и шумно». Можно добавить: многолюдно.

Будет. В «степи застеленной». А вот насчёт «весело»… При ориентированности Боголюбского на «суды и казни»… «весело» — будет. Но не сразу. Сперва — под венец. «До свадьбы — ни-ни».

А труд гос-брако-сочетания — взвалили на меня.

«Инициатива — наказуема».

«Ты кричал? — Вот ты и полетишь».

Андрей фыркнул напоследок, глянул на кипарисовый саркофаг Варвары Великомученицы и пошёл.

Я, естественно, ап-ап… а как?… а кто?… а где?…

Только и сообразил спросить, уже в спину:

— Сегодня?

Боголюбский, не оборачиваясь, махнул ручкой. Так это… неопределённо. И ссутулившись, чуть скособочившись, «шаркающей кавалерийской походкой…» — ушёл. Я бы сказал: сбежал. А я остался. В этом во всём… перед этим всем…

Ф-факеншит! Уелбантуренный коронообразно! Из меня ж церемониймейстер… такой же как балетмейстер!

Ты этого хотел, Ваня? — Бойся желаний: они исполняются.