Вдали от дома

Его название было забыто, предназначение — утрачено. Для существ трехмерного мира он был лишь кубом — большим, черным и гладким; из материала, неподвластного времени и стихиям. Тысячи, а может и миллионы лет он спал на опустевшей планете близ умирающей звезды — никому не нужный, неинтересный.

Но даже самому долгому сну приходит конец. Он пробудился, вернее был пробужден — неуклюжими, грубыми усилиями примитивных существ. Эти существа не представляли, какую силу скрывает он в себе, и даже не могли представить предел его возможностей. И все-таки пробудили его: случайно ли, намеренно — не важно.

Ожили древние механизмы внутри черного куба; ожили и положили начало процессам, что неведомы даже лучшим ученым современности. С жадностью и любопытством он вглядывался в окружающую Вселенную, выискивая произошедшие за время сна перемены. Словно невидимые щупальца простер он сквозь бесконечность…

Ни примитивная техника, ни убогие органы чувств существ, пробудивших его, ничего, конечно же, не заметили. Для них он оставался лишь кубом — большим, черным и гладким.

Неодушевленным предметом…

Людей на выставке было немного. Полтора десятка первоклашек, приведенных сюда пожилой учительницей, трое старичков благообразного вида и высокая хрупкая экзальтированная дама неопределенного возраста. А еще — тип примерно сорока лет, смотревшийся на выставке столь же неуместно, как пальма посреди тундры.

Однако именно на этом, последнем человеке, мы остановимся подробнее. Ибо для дальнейшего повествования он оказался неизмеримо важнее других «любителей живописи». По паспорту этот человек именовался Георгием Сергеевичем Брыкиным; по внешности — был среднего роста, крепкого телосложения и с короткой стрижкой. Именно так бы его описала милиция, с коей Брыкин был знаком отнюдь не понаслышке.

Старушка, жившая с ним в одном подъезде, в разговоре с товарками приписала Брыкину «бандитскую внешность». И как бы она ни ошибалась в других случаях — именуя, к примеру, подростка-эмо «наркоманом», а каждую вторую девушку «проституткой», на сей раз она угодила «в яблочко». И подтвердила пословицу про палку, способную стрелять хотя бы раз в год.

Георгий Брыкин действительно был, мягко говоря, не в ладах с законом. И чаще откликался не на паспортные ФИО, а на «погоняло» Гога Хриплый, «заслуженное» давними проблемами с горлом и голосом. Успел Брыкин и в тюрьме отсидеть, и в разборках поучаствовать, и неоднократно воспользоваться пистолетом, ждавшим своего часа во внутреннем кармане куртки.

Небритый, хмурый, с ранними морщинами на лице, вид Гога Хриплый имел весьма отталкивающий. Привлекательной его внешность могла показаться разве что «плохой девочке» тринадцати-пятнадцати лет. Из тех, кто почитает за доблесть злоупотребление косметикой, ношение непропорционально высоких каблуков, нарочито плохую учебу и голос с потугой на грубость. А еще — ритуальную стойку «с сигаретой в руках» (курить необязательно); поздние прогулки и неуклюжие, но громкие матюги в ответ на замечания родителей.

Все же остальные видели в Брыкине лишь зверя: угрюмого и хищного, в лучшем случае — сытого и относительно мирного. Правда, такое отношение, ничуть не огорчало Хриплого и даже в чем-то устраивало. Особенной тяги к Дружбе и Любви он не испытывал, довольствуясь суррогатом в виде «братвы» и девиц легкого поведения. А также тягой к «прекрасному», воплощенному в холсте и краске. И коли у человека нет неудовлетворенных потребностей, то разве нельзя считать его счастливым?