В Киеве всё спокойно

Виктор Гавура

В КИЕВЕ ВСЁ СПОКОЙНО

Сумерки сгущались.

От разлившейся неподалеку Десны тянуло болотной тиной.

– Погнали! – дал отмашку Куцый, оскалив редкие, похожие на пеньки зубы,

Он нажал на кнопку, болтавшегося на проводе звонка. Где-то в глубине музея задребезжал электрический звонок и смолк. Высокий старый дом, чернея впадинами окон, настороженно молчал. Куцый опять потянулся к звонку, но тут из-за двери раздался такой же, дребезжащий старческий голос.

– Музей закрытый! Вы что, не видите разве расписания? Поздно уже, завтра приходите. Завтра будет открыто, тогда и приходите, а теперь закрыто.

Планируя налет, Быря вместе с Куцым два раза приходил «на экскурсию» в художественный музей, расположенный в глубине парка на Черниговском Валу. Он помнил этого тощего говорливого старика, с прорезью на коже вместо губ. Быре запомнилась его порыжевшая от времени форменная фуражка, точь-в-точь, как у Иван Савельича, истопника из их детдома. Старик так перетянул себя в поясе портупеей, что смахивал на большую букву «Х» с револьвером на боку. А револьвер-то у него настоящий, один к одному, как у одного злого вертухая на крытой перед этапом.

– Открывайте сейчас же! Это я, Шинкаренко! Дежурный электрик, меня к вам из ЖЭКа прислали, – требовательно прокричал Куцый.

Сложив ладони рупором и вплотную прижав их к щели между створок дверей, он кричал, тщательно дозируя голос, чтобы со стороны никто не услышал.

– У вас на втором этаже возле окна, где подвод электропитания, провода искрят, музей может загореться. Мне некогда тут с вами возиться, это не мой участок! Пойду сейчас спать, и горите тогда огнем со всеми вашими бебехами.

– Подождите! Не уходите, пожалуйста. Мне по инструкции открывать нельзя, я должен позвонить сначала, – заволновался за дверью старик.

– Ну, не знаю… Если надо, тогда, звоните. Только поскорее, я не собираюсь тут под дверью ночевать, – подумав, недовольно согласился Куцый и, выждав короткую паузу, забарабанил кулаком в дверь.

– Дед, ты слышишь, дед! Та, быстрее ты! Не канителься и лестницу скорей тащи, провода горят уже! Кажись, и внутри у тебя, в музее горит! Пожар, говорю, слышишь ты или нет?! Пожар!

Донеслись спускающиеся по лестнице шаги, щелкнул замок, с лязгом отодвинулся засов и дверь приоткрылась. Куцый рванул ее на себя, с прытью росомахи схватил старика за горло и втолкнул в фойе. Вдвоем с Бырей они свалили старика на пол. Быря быстро связал ему руки и ноги. Куцый отпустил горло старика только после того, как Быря заклеил ему рот скотчем. Отпустив горло, он тут же вытащил у него из кобуры «Наган». Они потащили старика вверх по лестнице на площадку, где был его пост.

Отодвинув стоящий у стола стул, Куцый подскочил к пульту на стене и защелкал тумблерами сигнализации, а затем, сдернув со щитка ключи, кинулся в сторону картинной галереи. Быря приостановился у стола на посту, взглянул на старика и захолонул… Старик не дышал. Он и сам чуть не сдох от такой непрухи. В гробину мать! Дед, божий одуван, доживал себе тихо, кому он мешал? Пахал на старости, ни от хорошей жизни подрабатывал, худющий весь, а они его приморили. Зазря!

Поцарапав кожу старика до крови, Быря содрал с его рта скотч, тряс и теребил старика что есть сил, припадая к впалому рту, вдыхал в него воздух, который тут же с пузырями соплей вырывался из носа. Что он ни делал, старик не дышал, лежал холодный, ни согреть его, ни поднять. Быря сел на пол рядом и, обхватив руками колени, смотрел на старика. Он бы все на свете отдал, чтобы старик ожил. Но нечего отдавать, да чудес на свете не бывает.

Казалось, прошла вечность, как вдруг старик пошевелился. Он затрепетал бледными пленками век, сделал вдох и открыл глаза. Судьба не баловала Бырю, после детдома все у него шло на перекос. Но, он бы покривил душой, если бы сказал, что на его долю не выпадали радостные минуты. Не часто, но они случались, и эта, ‒ была самой радостной из всех!

– Послушай, дед, лежи тихо и ничего тебе не будет. Крестом клянусь. Я даже рот тебе не буду заклеивать, вот, только здесь, сбоку, прилеплю и все, а то кореш будет возражать. Полежи тихо, очень тебя прошу, – погладив старика по плечу, Быря побежал в сторону картинной галереи.

Куцый давно уже отомкнул дверь. Увидев, вбежавшего Бырю, он, молча, погрозил ему кулаком и продолжил полосовать картины. Как было договорено, чтобы не мешать друг другу, Быря начал вырезать картины из рам с противоположной стороны зала. В тишине было слышно только, как краска осыпается на пол. Острое лезвие обойного ножа быстро тупилось, и Быря каждый раз забывал выдвигать его из черенка, вспоминая об этом, только когда нож начинал рвать полотна картин.

Поспешно сворачивая длинную картину в постоянно перегибавшуюся в руках трубу, он не заметил в полумраке и задел, стоящий на колоннообразной подставке бюст. С оглушительным грохотом эта белая голова рассыпалась по паркету множеством осколков, и тут же под подбородок Быре уперлось дуло «Нагана».