Угол отражения

— Черта с два! — взвизгнула Галочка — Галина Павловна, женщина чуточку за тридцать; и тут же зашипела: — Но ведь не толстая! Сантиметр-то не врет! И совсем не безобразная. Даже симпатичная. — Она помолчала немного, взгляд затуманился. Затем, словно очнувшись, засверкала глазами, снова взвизгнула: — Сука! — и плюнула.

На полпути до предполагаемой цели слюна наткнулась на препятствие, сплющилась и жирной пузырчатой каплей поползла вниз. Галочка не стала ее вытирать.

Сцена происходила перед большим зеркалом в ванной. Подобное действо повторялось каждый день по крайней мере дважды, утром и вечером. И, ей-богу, Галочка уже лет десять не устраивала его лишний раз по своей воле.

Зеркало приносило одни расстройства, но не в нем было дело. Нечего, как говорится, пенять. Однако, дело-то было и не в кривой роже! Ломкая холодная голубоватая лента сантиметра, обвивая талию или чуть ниже — самое широкое место (но не по груди — кому придет в голову сетовать на избыток груди?), с бесстрастностью прибора выдавала вполне приемлемые, даже ниже средних цифры. А в зеркале все это выглядело — ни в какие ворота.

И бог бы с ним, с зеркалом, если б живые люди этого не замечали. Но два неоспоримых факта портили и перечеркивали всю галочкину жизнь с того дня, как она ощутила себя женщиной, по сегодня, когда она отвернулась от своего оплеванного отражения. А это без малого двадцать лет. Совсем без малого.

Во-первых, немногие галочкины подруги с нескрываемым злорадством сочувствовали ее несчастью. Особенно в этом преуспевала Светка, соседка и бывшая одноклассница, успевшая два раза побывать замужем и скинувшая дочь своей матери. Она жила рядом, тоже одиноко и тоже слыла в своем роде неудачницей. Галочке она устроила визит к знахарке — объемистой старухе, с усилием источавшей из себя загадочность. Та определила сглаз, обрубила энергетический хвост, поставила защиту, взяла деньги и отпустила на все четыре стороны. Естественно, ничего не изменилось: загвоздка была на уровень выше, чем могут запрыгивать доморощенные экстрасенсы.

А во-вторых и в-главных — сама ее жизнь была разбита, незаметно, бесшумно и без осколков, но так же безнадежно, как будто ее все предали, все надругались и осмеяли, а потом дружно забыли, что она вообще существует. Человек умирает, когда умирает память о нем; и если память об иных переживает их многократно, то Галочку уже сейчас можно было приписать к неживым. И продолжалось лишь существование физического тела, не приносящего никому радости, а своей хозяйке — только расстройства.

И жизнь, ускользающая в никуда, требовала каких-то действий. Уже не избавиться от этого рока, — черт с ним, пятнадцать лет, лучших лет прошли и никогда не вернутся; и определенно ясно, что не сделаешь ничего, — так хоть бы самой не сойти с ума, спокойно думая, что вот твоя, Галя, жизнь, единственная и неповторимая, в настоящий момент — в самом расцвете, — не состоялась и НЕ СОСТОИТСЯ НИКОГДА. Страшно оказаться похороненной заживо, но в этом случае мучения непродолжительны и исход однозначен. Но остаться жить, лишенной счастья — приходило ли в голову какому палачу — не воплотить, нет — только придумать такую пытку. Или казнь, ибо эта многолетняя пытка закончится смертью, которая будет от нее избавлением.

Еще одна близкая подруга, Вероника, с которой Галочка работала вместе, еще та змея, теперь искренне сочувствуя, советовала сходить к психиатру. Не к психиатру, а к психотерапевту. Причина-то должна сидеть в ней, в Галочке. Вероника, в отличие от Светки, не была по природе злорадной и могла смотреть на вещи трезво.

Галочка закончила одеваться и вытерла плевок. Отражение снова попалось на глаза, и волна ненависти к себе и раздражения резко поползла вверх.

— Стоп! — твердо, но дрожащим голосом произнесла Галочка. Психотерапию можно начать самостоятельно. Нужно постепенно, слой за слоем докопаться до самого начала. С чего все началось?

«Не знаю». — Раздвоившись, за свое второе я, более слабое, Галочка говорила мысленно. — «По-моему, это было всегда».

Игра не удалась. Смотреть на себя, даже думая о чем-то другом, было неприятно. А каково незнакомым людям? Или еще хуже — знакомым?

Странное и страшное ощущение — приходило ли оно к вам? — из разряда тех, что заставляют задуматься, а все ли в порядке с рассудком? Это когда вы твердо знаете, что должно быть и что вы должны увидеть, но видите нечто другое, а чем-то неуловимо отличающееся; и чем дольше вы смотрите, тем больше отличий, а потом снова меньше. И это неустойчивое состояние опять наводит на мысль о непорядках в голове, потому что в твердом материальном мире нет ничего неустойчивого, а вот рассудок — вещь очень шаткая.