Угасающее солнце: Кесрит

«Дитя ветра, дитя солнца, кто такие каты?

Те, кто нянчится с детьми, те, кто приносит смех, вот кто такие каты."

Это была любимая забава келов — шон'ай. Десять одетых в черное мужчин и женщин сидели кружком в полутемном круглом холле Келов в средней башне Дома. Они были воинами и играли не парой камешков, как играют дети, а острыми, как бритва, клинками ас'сеев, которые могли ранить и даже убить. Ронялось имя, щелкали пальцы, и ас'сеи летели сквозь круг сидящих игроков. Опытные руки ловили их на лету за рукоятки, отбивали ритм и посылали клинки дальше при звуке следующего имени.

«Дитя огня, дитя звезды, кто такие келы?

Носящие мечи, слагающие песни, вот кто такие келы."

Они играли молча, руки и оружие, плоть и сталь подчинялись единому ритму — старому, как само время, и знакомому, как собственное детство. Эта игра не была обычным развлечением; за простотой слов скрывался глубокий смысл. Она звалась Игрой Народа.

«Дитя рассвета, дитя земли, кто такие сены?

Те, кто составляет руны, кто правит домом, вот кто такие сены."

Тот из кел'ейнов, кто промахивался, кому изменяло зрение или выдержка, не ценился в Доме. Мальчики и девочки, а также женщины Катов играли камешками, чтобы отточить свое мастерство. А те дети, что становились кел'ейнами, впоследствии играли только острыми клинками. Келы, подобно женщинам и детям добродушных Катов, громко смеялись во время игры. Жизнь тех, кто принадлежал к касте Келов, была недолгой, но яркой и радостной, как у мотыльков. Осознавая это, Келы наслаждались жизнью.

«Дети будущего, дети настоящего, кто мы?

Мечтатели, носители жизни, вот кто мы?"

Со скрежетом открылась дверь. По всем закоулкам башни прокатилось эхо. В холл буквально ворвался сен Сатель и без лишних церемоний устремился к игрокам.

Ритм нарушился. Клинки остались в руках Ньюна, самого младшего кел'ена. Все келы, как один, склонили головы в знак почтения перед Сателем с'Делас, главой касты Сенов, ученых. Он был одет в золотистые одежды и ворвался в погруженный в полумрак зал воинов-келов словно луч света. Сатель был очень стар — старше всех, живущих в Доме.

— Кел'ант, — тихо сказал он, обращаясь к Эддану, главе касты Келов. — Кел'ейны… есть новости. Прошел слух, что война закончилась. Регулы запросили мира у людей.

Наступила мертвая тишина.

Едва уловимое движение. И клинки ас'сеев, просвистев в воздухе, воткнулись в разрисованную фресками дальнюю стену.

Самый юный кел'ен поднялся и, закрыв лицо вуалью, покинул собравшихся, усугубив охватившее всех смятение.

Сен'ант и кел'ант посмотрели друг на друга. Два старика, два родственника, оба беспомощные в своей печали.

Из глубины непроницаемо-черной тени показалась громадная, с покатыми плечами, рыжеватая туша дуса. Огромное, массивнее любого человека, животное вперевалку вступило в круг света с обычным для дусов меланхоличным выражением на морде. Оно бесцеремонно протолкалось между двумя старейшинами и, ища ласки, положило голову на плечо кел'анта, который был его хозяином.

Кел'ант Эддан погладил зверя своей сморщенной от старости ладонью и посмотрел на старого ученого, который, если забыть о делении на касты и о различии в обязанностях, был его двоюродным братом. — Этому можно верить? — спросил он, и в голосе его прозвучала призрачная нотка надежды.

— Да. Это не городские сплетни. Информация поступила по официальным каналам регулов. Скорее всего, ей можно верить. — Сатель подобрал свою мантию и, зажав ее между колен, опустился на покрытый ковром пол между кел'ейнами, которые потеснились, чтобы дать ему место в круге.

Эти десять были, за единственным исключением, старейшинами Дома.

Они были мри.

На их языке это означало, что — часть Народа. Другие расы на их языке именовались ци'мри, что означало чужаки, и в этом слове слились воедино философия и религия мри, а также личное отношение старейшин.

В облике мри преобладали золотистые тона. Их легенды гласили, что они — дети солнца: кожа, глаза, густые гривы волос — все было бронзовым или золотистым. Они были расой стройных высоких людей, с длинными изящными руками и ногами. Их чувства даже в старости сохраняли свою остроту, в особенности — слух. Золотистые глаза были окружены двойным рядом ресниц, выполнявших функцию мигательной перепонки, защищая глаза от пыли.