Убийство на Аппиевой дороге

Большинство персонажей этой повести — реальные исторические лица; и автор предпочёл называть их не так, как называли современники, а как принято в современной литературе. Разумеется, Марк Антоний был для современников Маркус Антониус; а Помпей — Гнеус Помпеус Магнус, а вовсе не Помпей Великий. Но эта форма имён настолько укоренилась, что отвергать её показалось автору излишним педантизмом.

Жители Древнего Рима, так же, как и мы, делили сутки на два двенадцатичасовых цикла; но границей между циклами были не полдень и полночь, а восход и заход солнца; так что говоря о первом часе дня, римлянин имел в виду буквально первый час дня, то есть первый час дневного света. Соответственно, первым часом ночи был первый час темноты. Нижеприведенная таблица приблизительно соответствует исчислению времени суток, которое автор почерпнул из исторических источников и использовал для написания повести «Убийство на Аппиевой дороге».

Первый час дня — 7 утра.

Второй час дня — 8 утра.

Третий час дня — 9 утра.

Четвертый час дня — 10 утра.

Пятый час дня — 11 утра.

Шестой час дня — полдень.

Седьмой час дня — час дня.

Восьмой час дня — 2 часа дня.

Девятый час дня — 3 часа дня.

Десятый час дня — 4 часа дня.

Одиннадцатый час дня — 5 часов вечера.

Двенадцатый час дня — 6 часов веера.

Первый час ночи — 7 часов вечера.

Второй час ночи — 8 часов вечера.

Третий час ночи — 9 часов вечера.

Четвёртый час ночи — 10 часов вечера.

Пятый час ночи — 11 часов вечера.

Шестой час ночи — полночь.

Седьмой час ночи — час ночи.

Восьмой час ночи — 2 часа ночи.

Девятый час ночи — 3 часа ночи.

Десятый час ночи — 4 часа утра.

Одиннадцатый час ночи — 5 часов утра.

Двенадцатый час ночи — 6 часов утра.

— Папа, вставай!

Чья-то рука легонько потрясла меня за плечо. Я отодвинулся, одеяло сбилось, и в шею мне ударило холодом. Снова натянув одеяло до подбородка, я отвернулся от назойливого голоса и потянулся к Бетесде; но рука встретила лишь простыню, ещё хранившую тепло её тела.

— Да проснись же, папа. — Эко снова потряс меня за плечо, уже сильнее.

— Да, да, Гордиан. — Это была уже Бетесда. — Вставай!

Бывает ли сон слаще, чем январской ночью, когда небо затянуто тучами, и сама земля съёжилась от холода? Хотя жена и сын упорно не желали оставить меня в покое, я погрузился в объятия Морфея с такой же лёгкостью, как в мягкую перину, набитую гусиным пухом. Где-то надо мной две сороки стрекотали без умолку, раз за разом повторяя «папа» и «Гордиан». Потом они слетели вниз, назойливо хлопая крыльями, и принялись больно клевать меня. Я отмахивался, как мог. Мне удалось отогнать их, и они поднялись в облака, оставив меня в моей тёплой, мягкой, чудесной постели наслаждаться предутренним сном…

Облака разверзлись, и прямо в лицо хлынула холодная вода, заставив меня закашляться. Я рывком сел и протёр глаза.

Довольно кивнув, Бетесда поставила пустую чашку на столик у стены, рядом с лампой. В ногах кровати стоял Эко, только что стащивший с меня одеяло.