Убей или умри!

Лес вокруг. Птички поют, солнечные лучи пробиваются через листву. Незнакомый лес. Ни елок, ни берез. Другие какие–то деревья. «Да… не ботаник я ни разу», — подумалось ему. Не ботаник. А кто?

Он моргнул, и перед глазами поплыли пятна. Они стали четче и оформились в интерфейс. Это почему–то успокаивало. Словно ходить по лесу с интерфейсом было для него привычным делом.

Жизнь, мана, опыт… стандартный набор. Значит он в игре. Его настоящее тело лежит в уютной капсуле, в безопасности. Непонятно только, что это за игра, и как он в ней очутился. И как из неё выйти, тоже не мешало бы узнать.

Инвентарь пуст. На карте зеленая точка размещалась в самом центре полностью темного пространства. Характеристики — все по единице. Нуб. Нубяра.

Раздел квестов он открыл последним. На удивление, там оказалось активное задание. Первым и единственным пунктом значилось: УБЕЙ АННУ.

… никто нас не услышит и никто нам не поможет, я дурак если считаю, что другим не все равно…

Нарвался. Нарочно обходил двор с другой стороны и все равно нарвался. Свист я услышал даже через наушники.

— Эй, Дрон! Стопэ!!!

Вот они в полном составе. Кислый и его друганы. Впятером сидят на двух лавках, которые притащили от подъездов и поставили специально лицом к лицу. Ноги на сиденье, задницы на спинках. Тянут пиво из пластиковой баклахи. Та почти пустая. Ой как скверно.

Бежать — тупо. Хотя при раскладе пять на одного — это самое правильное. Но не привык я бегать. Да и куда? Живу я тут. Не завтра встречусь, так послезавтра. Поэтому просто останавливаюсь, и жду пока подойдут.

Пацаны шустро спрыгивают с лавок и подтягиваются ко мне. Обступают со всех сторон.

— Здорова Дрон! — Кислый пытается приобнять меня, обхватив локтем за шею, но я этот маневр уже знаю, и просто отхожу на шаг назад.

Ненавижу своё имя. Ненавижу за то, что его можно превратить и в Дрюху, и в Дрюню, и в Дрона. И Кислого ненавижу, хотя мы были когда–то одноклассниками. Я пошел в десятый, а он в учагу, где и собрал вокруг себя окрестных дебилов–переростков. Их побаивались даже взрослые дяди, а местные алкаши именовали Кислого уважительно Виктором Сергеичем, и разве что не кланялись при встрече.

— Здорова Вить, — игнорирую прозвище, и это вызывает у шпаны бурный восторг.

— Деньги есть?

— А ты ничё не попутал? — охреневаю я. Знал, что разговор сведется к деньгам, но Кислый повел себя чересчур прямолинейно даже для себя.

Кулак сжимается сам собой. Двинуть сейчас по борзой роже пару раз, рассадить её в кровавые брызги. И насрать потом на отбитые ребра. Белый день кругом, авось не запинают.

— Не кипишуй, мне твой батя должен! — торжествующе заявляет Кислый. — Неделю назад «до завтра» занимал. Скажи, братва!

Братва одобрительно гудит и кивает головами.

Самое херовое, что это вполне может быть правдой. Отец по пьяному делу у кого только не занимает. Мать уже замучили соседи, приходить за отцовскими долгами. Так что Кислый тут — в своем праве.

Как же хочется стереть с его лица эту мерзкую ухмылку. Сейчас надо только качнуться вперед, доворачивая кулак, так чтобы срубить этого урода с одного удара. Я умею бить людей так, чтобы они потом не вставали — отец научил.

Я бил Кислого с младшей школы, он и тогда уже был мудаком, домахивался до всех выискивая слабину. Какого же хрена я медлю сейчас?

Перед глазами встает лицо отца, сильного, непобедимого, катавшего меня в детстве на плечах, разбивавшего кирпичи ударом кулака. Отца за тюремной решеткой в зале суда. Вот так же, одним ударом сломавшего жизнь себе и нам, его семье.

Мои пальцы разжимаются.

— Сколько он должен? — выдавливаю из себя.

— Пятихатку, — лыбится Кислый, — давай гони деньгу!

В кармане пальцами отсчитываю пять сотенных бумажек. Незачем светить остальное, а то и проценты появятся, и пеня, и счетчик. На Витькино «западло» мне наплевать. Мне не хочется, чтобы это быдло глумилось над отцом. Противно представлять, как тот будет стоять и терпеть оскорбления, а то и пинки и оплеухи. Еще страшнее думать, что он может ответить.

Четыре года назад отец, инженер, передовик, бывший десантник, в ресторане на банкете по случаю годовой премии вступился за девушку. Вломил трем уродам, которые тащили её прямо из за столика к себе в машину. Один из пострадавших оказался сыном областного министра. Девчонка забрала заявление, и скоро купила новый опель. Отцу впаяли пять лет. На суде он оказался единственным виновным — пьяницей и дебоширом.

Вернулся он через два, но другим человеком. Сломленным. С завода его поперли. Все дни он вместе с другими алкашами крутился по дворам, ища денег на бухло. Домой приходил в грязи и струпьях. Мать и кричала, и плакала, и грозилась разводом. Жила она с ним только из жалости. Кажется, мы оба видели за плечами этого сгорбленного больного человека тень прежнего папы, сильного и доброго.

— На, держи, — я протянул мятые бумажки.