Труба Иерихона

Автомобиль повернул за угол. Где-то в южной части Санкт-Петербурга, той, где приземистые кирпичные здания жилых домов перемешиваются с бетонными стенами промышленных сооружений, тянущимися порою километрами обшарпанных, серых и унылых линий, расположенных где-то вдоль набережной одного из многочисленных питерских каналов. Берега канала, собственно, как и мосты, раскинутые сплошь них, всюду и рядом покрыты мусором. Продукты человеческой жизнедеятельности в виде пакетов для еды, пластиковых контейнеров, коробочек из-под сока, огрызков различных фруктов и сигаретных окурков, давно уже рассматриваются разноцветным одеялом в обликах архитектуры эпохи позднего классицизма, некогда ухоженных, ныне забытых. Особенно много окурков. Люди снуют туда – сюда притаптывая их ударами ног и разбрасывая из стороны в сторону, не замечая попадающихся на своём пути препятствий. Люди идут, уткнувшись всем своим естеством в маленькие экраны телефонов и нервно курят, быстрыми и судорожными вздохами, а после, не отрываясь от экранов, пополняют груды окурков на улице бросая их один за другим на истерзанную и без того землю.

Люди идут второпях и не поднимают головы, они бегут прочь от промозглой, серой, и будничной действительности. Прочь от мглы затравленных и грязных улиц, прочь к автобусной остановке, одиноко стоящей среди уличной суматохи, посреди мусора и сигаретных окурков, на фоне бесконечно длинных обшарпанных стен промышленных сооружений вокруг. Прочь, быстрее к ненавистной работе, к коллективу, который и любишь, и не переносишь. Прочь к бытовой жизни после работы. Всё это ясно читается на их лицах, в нахмуренных бровях и плотно сжатых губах, в ушах, и сжатых тисках вакуумных наушников.

Автомобиль немо наблюдает за происходящей картиной слепыми проёмами тонированных окон. Чёрный, будто могильный ворон, он тихо плывёт по узкой, грязной улице. Марки кажется «Мерседес-бенц» или «Вольво»? Трудно сказать они ведь так похожи своим видом и выпирающими строгими линиями салона под искусственным лоском. Важные и серьёзные, будто швейцарский банкир, деловые, начищенные до блеска. Идеальные, вызывающие ненависть у судорожно дергающихся на остановках людей, заставляющих их кидать свои окурки на землю.

В автомобиле четверо. Первый сидит спереди, другие называют его «босс», и этот первый смотрит в окно, спокойно и не отрываясь. Он разглядывает улицу и её обитателей, и подперев чёрной перчаткой правой руки подбородок, проводит их взглядом своих тёмных глаз, спокойно и уравновешенно, без тени эмоций. Вторая прямо позади него, она одета в строгий серый костюм и перчатки того-же тона, в отличии от босса, который предпочитает чёрное. Девушка также смотрит в окно, но более живо. Она периодически отрывает взгляд от уличного пейзажа и делает зарисовки видов в блокноте, распахнутом на коленях. Её тишину время от времени прерывает скрип простого карандаша, да лёгкий взмах свободной руки по светлым прядям волос, опадающих на бледно-серые глаза в моменты росписи блокнота.

Третий, тот, что сидит слева от девушки, то есть прямо позади водителя, будто вторит боссу подпирая рукой подбородок. Но делает он это более небрежно и раскованно, будто насмешливо, а с виду так и абсолютно несерьёзно. Он криво ухмыляется, а пальцы руки, держащей подбородок, смыкает будто поэт в моменты вознесения музой. Его яркие голубые глаза яростно впиваются в происходящее за окном, а растрёпанные золотистые волосы, небрежно накинутый клетчато-бежевый пиджак и весёлое постукивание второй, свободной от подбородка рукой, ясно говорят – он смеётся, но как-то беззлобно. О четвёртом. Он водитель, и к этому можно добавить лишь одно, он водитель в самом своём классическом виде. Идеально выглаженный фрак, ровная осанка, взгляд из-под фуражки следит за дорогой.