Третья причина

Когда-то, еще в 50 тидесятых, роясь на пыльном чердаке старого особняка, прятавшегося за деревьями начавшего дичать сада, я нашел и прочитал пачку писем, перевязанную традиционной, выцветшей от времени голубой ленточкой. Они писались перед Первой мировой войной, а потом, судя по датам, с 1915 по 1918 год.

Спустя лет двадцать, волею случая, я снова оказался у этого дома. Мощный бульдозер в тучах пыли доламывал стены, а молоденькая сотрудница местного музея показала мне найденный в развалинах вполне исправный револьвер марки «Смит и Вессон».

Совершенно незнакомая с его непривычной конструкцией, она никак не могла справиться с курком. Я вызвался помочь и, ощутив в руке рубчатую рукоять старинного револьвера, неожиданно вспомнил пыльный чердак, пачку писем, перевязанную ленточкой, и вдруг четко представил себе полощущийся на ветру флаг никогда не существовавшей республики…

Вот этот-то толчок и побудил меня взяться за перо, но поскольку я мог пользоваться только своей памятью, да еще документами и свидетельствами, попадавшимися мне на глаза в прошедший период, то, чтобы получилось связное повествование, пришлось пойти на ряд допущений, домыслов и так далее, так далее, так далее…

Именно поэтому считаю долгом сделать следующее заявление. Поскольку автор в силу явных причин не мог быть свидетелем описываемых событий, то он заранее предупреждает читателя, что все натурные зарисовки даны со слов очевидцев и вполне соответствуют действительности…

Широкий нос глухо хлопнул по набежавшей волне, заполоскавший было парус снова наполнился ветром, шкоты натянулись, и под форштевнем набиравшей ход фелюги быстро-быстро забормотала вода. Человек поднял воротник пальто, прислонился спиной к борту и, охватив руками вантину, задумался. Берег уже давно пропал во мгле, низкие тучи скрывали звезды, и можно было увидеть лишь черную воду у просмоленного борта, да темные паруса в переплете снастей. Никто на фелюге не произнес ни слова и только изредка откуда-то с кормы долетал негромкий гортанный окрик рулевого, заставлявший четырех оборванных матросов неслышными тенями метаться по суденышку. Так продолжалось около часа. Наконец из темноты вынырнул старый бородатый хозяин-перс и, успокоительно похлопав по плечу человека, ежившегося в своем легком пальтишечке, негромко сказал:

— Ну, всё яхши, бачка…

Человек, сидевший до этого неподвижно, встрепенулся.

— Что, морская стража не догонит?

— Вай, вай, зачем кислый слов говоришь? Твоя страна спи крепко… — и старик хихикнул, деликатно прикрывая ладонью рот.

Человек в пальто облегчённо вздохнул, опустил воротник и повернулся к контрабандисту.

— Спасибо…

— За что спасибо, зачем спасибо? — Старик осклабился. — Али деньги брал, Али за деньги тебя в Истанбул доставит…

Ещё раз кивнув головой, старик растворился в темноте, а человек, оставшись один, посмотрел куда-то назад. Там, за невидимой в темноте кормой, осталась его страна, и сейчас он, Пётр Шкурин, покинул берега родины и на контрабандистской фелюге пройдохи Али двигался в кромешной тьме штормового моря.