Тиана. Год Седой крысы

Год седой крысы люди знающие называют годом мора и голода, бед всяких да кар божественных. И она послушно претворяет в жизнь все затаенные страхи человечества. В Год Седой Крысы, который, как известно, бывает раз в пятнадцать лет, в мир выходят и голод, и болезни, и войны. Смерть ходит по улицам, как деревень, так и городов, собирая знатный урожай человеческих душ. Нет хуже проклятия, чем родится в Год Седой Крысы. Но хуже может быть только остаться после этого в живых. Ведь тот, кто отмечен ее знаком, считается проклятым или приносящим беду. Потому от таких детей спешат избавиться, как можно скорее.

Моя мать, Девена, наверное, не знала, что я, рожденная в Год Седой Крысы, приношу одни беды. Потому едва оправилась от родов, потащила маленькую меня просить благословения богов, для дочки. И не успела переступить порог святилища, как средних лет и тучного телосложения жрец, тут же стал уговаривать ее отдать ребенка в жертву богам. Мол, и так ей нет места среди людей, уже отмечена смертью, родившись в крысиный год. Не знаю, о чем думала моя мать, когда бросив горсть серебра в чашу для подношения, развернулась и ушла, меня к груди прижимая, так ни разу и не оглянувшись.

Было ли это ошибкой. Кто-то скажет, что нельзя ссориться с богами. Кто-то осудит за самоуправство и не желание прислушаться к людям сведущим. Кто-то посмеется и над теми и над теми. А кому-то будет не до смеха.

Как матери, когда поутру она застала во дворе давешнего храмовника, что окуривал дом со всех сторон вонючим ладаном, призывая богов очистить этот очаг нечисти и блуда.

Моя мать никогда не позволяла людям порочить ее доброе имя, оставшееся от погибшего на войне отца и свалившегося от лихорадки деда. Наверное, потому, что больше то и наследства не было. Даже присущей всем алларийкам красоты ей не досталось. Была она не высока ростом, коренаста, да еще и ряба ко всему прочему. Всей красоты одни глаза огромные, цвета тучи грозовой. Но и такого приданного хватило, чтобы выйти замуж за, пусть и не молодого, но доброго и крепкого, таххарийского воина Смэта. И пусть он был простым солдатом. Звезд с неба она хватать не собиралась. Правда, шептались, что на деле он страшный колдун. Но разве такие мелочи могут остановить влюбленную женщину. Да и он тоже в молодой жене души не чаял. Но вскоре все изменилось, а виной тому Год Седой Крысы.

Война между Алларией и Таххарией настигла мою мать аккурат с вестью местной повитухи о том, что та ждет ребенка. Не знаю, смогла ли она порадоваться будущему ребенку, провожая отца на войну, да еще и во вражескую, по сути, армию. Отец же пообещав, что как только все уляжется, обязательно ее найдет, велел бежать куда подальше. А лучше туда, куда доблестные таххарийские воины точно не доберутся. Вот и бежала молодая тогда Девена куда подальше на запад. И уже спустя два месяца осела в городке на границе Алларии и Денмарка, под звучным названием Дубны, маленького и с духом больше подходящим большой деревне. На деньги отцом оставленные купила домик небольшой, на ремесленной улице, и приготовилась там коротать время до отцовского возвращения. И как раз когда она распаковывала последнюю сумку с немногочисленными пожитками, ее дом посетил отцовский вестник, которых он присылал раз в два-три дня. Написан он был чужой рукой, а говорилось там, что в бою под Лейвером отец был тяжело ранен и ныне утром отправился на суд к богам.

С этой черной вести и началась жизнь на новом месте. Как истинная жена и дочь воина, моя мать не стала опускать рук и придаваться отчаянью. Быстро нашла себе работу и стала известной на все Дубны, и не только, вышивальщицей. Злобная Крыса город своим вниманием обошла, а потому быт налаживался, я росла в утробе и вместе с первыми осенними заморозками порадовала этот мир криком.

Не знаю, что подумал храмовник, когда мать со скалкой в руке и видом бешенного вельва вылетела во двор. Тем более не ведомо, о чем он думал, осыпая проклятьями и ее и весь ее род, лопотал под защиту храма. Но в покое, пусть и на время ее оставил.

— Дочку как хоть назовешь? — спросила соседка Брыська, заваривая успокаивающий чай с мятой, чтобы молоко не перегорело.

— Кристианой назову. — ответила мать, отдышавшись.

— Крысой будет. — постаралась вразумить ее соседка.

На что та только губы поджала и сказала, что то воля ее покойного мужа. А волю мужей, хоть и покойных, положено уважать.

Так и началась моя жизнь, под песнопения храмовых служащих, не оставляющих надежд вразумить мою мать, и косыми взглядами соседей, которые не знали чего ожидать от своевольной вдовы.