Тень Уробороса. Эпоха лицедеев

Москва, квартира Фаины Паллады, 5 августа 1001 года.

— Тебе сыграть побудку?

Замерцав, неуловимое сновидение растаяло. Я открыл глаза и едва не ослеп от безумного сияния солнца. Мне показалось даже, что я все еще на Колумбе.

Неутомимая Фанни тормошила меня, демонстрируя крошечные часики.

Я приподнялся, отобрал у нее часы и зашвырнул их подальше. Потом откинулся на подушку, поймал жену за руку, накрыл ее ладонью свои глаза. Мы засмеялись. Мне хотелось вернуть ночь и не двигаться еще хотя бы десять минут. Не думать о том, что нужно куда-то ехать, не вспоминать о работе…

— Хорош валяться!

— Фаина, отстань! — я на ощупь нашел на столике тоненькие чистящие пластинки и бросил одну из них в рот.

Пластинка тут же растаяла, а в напоминание о ней остался легкий холодок на губах, нёбе и в горле.

И почему время нельзя приручить?..

— Карди! — жена вырвалась и снова пощекотала меня по ребрам. — Нас ждут!

— Кто? — простонал я, трамбуя подушку у себя на голове.

Страусиная защита была тут же сметена, а я — выкопан из-под подушки:

— Ну я ведь тебе еще ночью сказала: сегодня крестины. У Энгельгардтов. Если мы не явимся, Ясна просто не поймет нас!

— Все как раз наоборот, — пробурчал я, все еще не осмеливаясь открыть глаза: нахальные лучи и так без всякого приглашения лезли под веки сквозь ресницы и пекли кожу. Не думал, что в Москве летом может быть так же жарко, как в Калифорнии. — Нас не поймут, если мы припремся туда с утра пораньше…

— Какое — «с утра»?! — возмутилась Фанни. — Я же тебе показала: время — обед! Вставай!

Это последний день моей командировки! Завтра утром я должен быть на работе. И этот последний день я должен провести черт знает как из-за дурацких крестин у Фаининой подруги, которую я видел прежде всего раз в жизни!

— Вынь моторчик! — я посмотрел на гречанку. И как ей удается хорошо выглядеть с утра после такой сумасшедшей ночи?

— Наконец-то я увидела их! Мои любимые глазки! — она чмокнула меня в веки и, потянувшись, взяла со стола кофе. — Это вам, сэр! Ты стал такой ленивый и спокойный, что я тебя не узнаю! Где ты оставил капитана моего сердца, черт возьми?!

Неужели она и правда выздоровела? Я не верил собственному зрению. Но Фанни, как и всегда, была столь искренна, что сомневаться не приходилось: ей гораздо лучше. Сколько в ней духа!

Я потянулся и с сожалением выбрался из скомканной постели. Болтая ногами, Фаина лежала на животе и через интерлинзу проглядывала какие-то сообщения на компе.

— Ты в душ? — спросила она, даже не оглянувшись. — Подожди, я с тобой!

Основательно залив всю ванную и забросав друг друга мочалками (собственно, обычное начало нашего дня, как и пять лет назад), мы выбрались, наконец, в столовую.

— Куда ты девала вчера мою рубашку?

— Начинается! Ты можешь пожрать, сидя без рубашки? Или мы такие все из себя, что теперь к столу без мундира — никак? — подколола она.

— Трусы снять? — уточнил я, похрустывая гренком.

— Такое солнце светит, а он всё о трусах! Кстати, Яська уже прислала мне гневное сообщение.

— Почему?

— Потому что мы уже должны были выехать к ним!

Я тяжело вздохнул. Мне так хотелось провести этот день тет-а-тет с собственной супругой, но жизнь, как всегда, отвесила мне плюху. И дались Фанни эти крестины! С каких это пор она стала придавать значение всяким условностям?

Порхая по дому в своем сиреневом полупрозрачном халатике, жена собиралась в дорогу. Я с удовольствием наблюдал за тем, как она красится, причесывается, одевается. А одевалась она, как всегда, с завораживающей тщательностью. Зажав во рту расческу, Фанни примеряла на себя кружевное белье и придирчиво смотрелась в зеркала. Как будто кроме меня это кто-то увидит… В процессе натягивания второго чулочка я не выдержал и, несмотря на ее бурные протесты, отсрочил наше появление пред очи Энгельгардтов еще больше. Сопротивлялась гречанка недолго. Интересно, смогу ли я такими методами удержать ее дома на весь день? Хотя вряд ли: после этой ночи я ощущал себя так, будто покатался в центрифуге, включенной на полную мощность.

— Бешеный! — ворчала Фанни, вынужденная начинать свой туалет заново, и между делом показала мне язык. — Бешеный похотливый козерогий бычок! Прав был тот дед-Соколик! Имей в виду, — она ткнула расческой в мою сторону: — еще одно такое поползновение с твоей стороны — и в свой Нью-Йорк ты полетишь в гордом одиночестве!