И дома нового достигнет его тень

Среди ночи, я лежу на кровати без сна, прислушиваясь к глухому, мёртвому гулу ветра за окном и царапанью голых веток по кровельной дранке. Вскоре мыслью моей завладел город у северных рубежей — картины всевозможных его углов и обличий. Затем вспомнил я о кладбище на холме, что воспаряло над городом невдалеке от его черты. Ни единой душе не обмолвился я о том кладбище — откуда долгое время проистекали страдания тех, кто искал приют в пустынных землях северного приграничья.

Там, в пределах кладбища на холме, в месте, более населённом, чем город, над которым оно парило, и похоронили Аскробия. Известный среди горожан как затворник и глубоко созерцательная натура, Аскробий страдал от болезни, чрезвычайно обезобразившей его тело. Тем не менее, несмотря на явные отличия от других — жестокое уродство и глубоко созерцательную натуру, смерть Аскробия не стала событием и прошла почти незаметно. Дурная слава о затворнике, толки и сплетни, связанные мною с его именем, возникли позже. Спустя какое-то время после того, как его скрюченное болезнью тело поселили средь прочих — на кладбищенском холме.

Поначалу Аскробия не поминали, лишь досужие разговоры по вечерам — зыбкие и обволакивающие перешёптывания — упорно крутились вокруг загородного кладбища. В них излагались скорее общие мысли зловещего толка, включая умозрительные, насколько я разобрал, суждения о неких странностях с могилой. Дальше — больше, передвигались ли вы по всему городу или безвылазно сидели в глухом квартале, эти вечерние разговоры становились привычными и даже начинали надоедать. Они доносились из тёмных подворотен узких улочек, из приоткрытых окон верхних этажей старинных домов, из дальних уголков гулких, запутанных коридоров. Казалось, повсюду звучали голоса, до истерики одержимые одною темой: «пропавшей могилой».

Никто не воспринимал эти слова как указание на то, что могила каким-то образом оказалась осквернена — разрыта и выпотрошена, ни даже на то, что кто-то скрылся с надгробием, оставив обитателя сего надела безымянным. Даже я, менее других посвящённый в тонкости своеобразия северного приграничного города, понимал, что означают словосочетания «пропавшая могила» или «отсутствующая могила». Надгробия стояли на холме столь плотной чередой, а землю настолько изрыли захоронениями, что явление поражало своей очевидностью: там, где прежде находилась вполне рядовая могила, на том самом месте, теперь — кусок целины.

На некоторое время вспыхнули пересуды о личности жителя пропавшей могилы. По той причине, что планомерный учёт записей о погребениях на кладбищенском холме — где, когда или кого хоронят — не вёлся, дискуссии об обитателе той могилы, или бывшем её обитателе, непременно порождали выбросы самого дикого бреда, если не затихали в смутной, гнетущей растерянности. Одна такая беседа протекала в подвале заброшенного здания, где мы собрались как-то вечером. Именно в тот раз джентльмен, называвший себя доктором Клаттом, первым выдвинул мысль, что имя на надгробии пропавшей могилы — Аскробий. При этом его утверждение прозвучало с почти оскорбительной уверенностью — как будто кладбище на холме не изобиловало плитами с неправильными или нечитаемыми именами, а то и вовсе без них.

В городе Клатт слыл обладателем недюжинного опыта в некой околонаучной области. Такая личность или, возможно, личина, попадалась далеко не впервой в истории северного приграничья. Тем не менее, когда Клатт заговорил об этой аномалии не как о пропавшей могиле или могиле отсутствующей, но о могиле несотворённой, остальные к нему прислушались. Довольно скоро Аскробия стали чаще всего упоминать в роли обитателя пропавшей — а ныне несотворённой — могилы. В то же время репутация доктора Клатта оказалась напрямую связана с репутацией усопшего — всем известного своим обезображенным телом и глубоко созерцательной натурой.