Течение

Олег Малахов

Течение

Моему ангелу-хранителю посвящается...

Тревога литературной депрессии. Руки не слушают чью-то далекую долгую сагу. Мы героичны. Нам не страшно бояться страха, не подвергая пыткам свой беспечный возглас о чем-то неземном. Подойдите к запаху девственницы настолько близко, насколько возможно, начинайте глубоко вдыхать воздух, не поддавайтесь запахам извне, дышите и умирайте от невозможности задохнуться. Я похож на просителя лишнего глотка воздуха. Постоянство губительно. Ты проводишь пальцем по моему телу: грудь, живот, - я воспринимаю как должное жест твоей руки.

Эти необычные приобретения рук и пальцев! Поцелуй в щеку - лишь путь к поцелую в сердце. Я целую сердце, кровью отравляя цветок твоего рта. Я говорю "твоего", хотя просто необходимо обрести объект..."ты", "она", с именем или без... Почему-то пишу о любовных переживаниях... Молод. Хватит размазывать сопли по страницам, и без того уставших от буквенного заполнения. Пусть лучше буквы не расчленяют пустоту, а созидают опустошенность, расчленяя чувственные позывы. Беременность соседки радует глаз лишь своей наявностью. Иллюзия подчиняет разум, несмотря на неоспоримое отсутствие здравомыслия в деторождении по причине бессмысленности пребывания на земле. Однако всемирный гнев человечества заключен в извечном стремлении при жизни доставить себе максимум удовольствия за счет страданий иных индивидуумов, когда понятие "мой" становится главенствующей идеей существования. Поэтому путь самовлюбленности, скрещивающийся с самоистязанием, предстает во всеобщем понимании в качестве верной возможности обретения того самого состояния, которое издавна именуется "счастьем". Нервы... Как бы так прожить, чтоб не промахнуться? Именно после этого вопроса начинаются сомнения и раздумья, и их присутствие в первую очередь указывает на человечность, и именно они могут подтверждать отсутствие бесчеловечности как основного оценочного элемента, обличающего человеческую природу.

Соломенные часы моей бабушки.

Солнцестояние безмолвных строк влюбленного в раскопки своей души декадента.

Деградация циферблатов и деформация стрелок. Сообщество безликого гуру, провозглашающего хаос телодвижений в бестолковой зависимости от речевого решения и постановки ударений, протискивающихся в узость дверных проемов хранителей словесного наследия. Броская дезинтеграция интеллекта и чувства. Отрыв младенческого рта от кормящей груди. Блуд совести. Тоска по ненаписанному. Возьмите меня. Кому я нужен, кроме вас. Возьмите моё имя и несите его. Я продиктую вам его по буквам.

От тебя остаются сухие цветы. Твоя кожа. Она сладка. Что-то большее будет сказано...

Я начинаю писать книгу. Книгу и не книгу вовсе, просто заголовок к первой странице моего дневника. Вот первые слова этого заголовка. Я обозреваю кокарду на шлеме полицейского. Он улыбается. Блестят матово большие пуговицы на его черном кителе. Рация прикреплена к воротнику. Он приковывает мой взгляд. Вскоре мне все это надоедает. Мне надоедает сама мысль о том, что мне все надоедает. Отчетливость послания умаляет силу воздействия. Лишь определенная узловатость и аморфность соединительных элементов написанного выстраивает нестройную, но незыблемо всепоглощающую культурологическую цепочку. Стратегия заключается в отсутствии какой-либо стратегии, в единице, дублирующей реальную структуру мировой целостности, наделяющей ее разобщенностью и отслеживающей хаотичность процессов. Хаос развивает свою закономерность.

Предо мной предстало человечество. Руки и стеклоподъемники, простые и исконно сложные системы, детские аппликации, открытки. Я помнил все, ассоциативный ряд развивался. Пабло уже выспался и ждал пробуждения Марии. Общению у них обычно отводилось 2-3 часа, потом Пабло уходил в город, а Мария оставалась и обеспечивала уют. Она никогда не была в городе, Пабло не находил это необходимым. Мария умирала завтра.