Тарнога. Из книги "Путешествия по следам родни" (СИ)

Алексей ИВИН, автор, 1998 г.

                        ТАРНОГА

     Летом 1995 года решил навестить Тарногу, родину матери. В Вологде билетов до места назначения достать не мог – за многолюдством летних отпусков. Важно было ехать – приближаться к цели, и я купил билет, куда он был, - в Нюксеницу. Это соседний с родиной отца и с родиной матери районный городок, точнее – поселок городского типа. Странное мелькнуло предустановление, когда по шоссе Вологда - Нюксеница проехал бетонную отвертку на Майклтаун: будто озорую. В Нюксенице, однако, межрайонного автобусного рейса на Тарногу пришлось ждать очень долго, и это ожидание запомнилось: как бойкому активному связному – кратковременное одиночное заключение. На этой низкой деревянной невзрачной автостанции я болтался несколько часов – говорил с проезжими, грыз семечки, бегал через дорогу за булками, сидел поодаль в сквере под каким-то плодовым кустарником (не ирга и не боярышник, но тоже что-то вкусное) и даже предпринял короткую разведку в узкий зеленый переулок, но, как не совсем отпущенный зверь после долгой неволи, тотчас возвращался на станцию: ждать. Ожидание не тягостное, как  чаще бывает, а предвкусительное. Наконец какой-то транспорт – худой задрипанный автобус – отправился.

     Если бы знал тогда, что по крайней мере у полутора десятков мужчин рода водительские права, а один – муж вологодской двоюродной сестры по матери – так просто гоняет автопоезда вдоль и поперек страны, я бы понимал, п о ч е м у еду в давно не быванные места: вообразите атомарное движение в сложной генной молекуле – по эллипсоиде, круговое, восьмеркой (прошу прощения у математиков: синусоидой), и один из пятнадцати атомов – статичный, оставленный, не вовлеченный, «мыслитель». Ведь вполне же возможно, что его вынудили, спровоцировали, вовлекли, из роденовской позы вывели и эго вынудили забыть: не всё созерцать тени в глубине пещеры, по Платону, а выйди-ка посмотри, кто их показывает. Одна только разница оказалась: мои автомобилисты садились за руль, отправляясь на службу, к родственникам и по меркантильным делам, я же вставал на ноги исключительно по их – родни – интересам: обезьянничал. Вот его носило, положим, из Вологды дважды во Львов и один раз в Архангельск; мне же туда далеко и автомобиля нет, - и я еду в Тарногу, где в 1930 году родился отец этой клуши: моей кузины, а его жены. Его носит по своим надобностям, он из каждой поездки, как добрый шукшинский рубаха-парень, привозит детишкам зайку на воздушном шарике или игрушечную железную дорогу, а я – их клана генную память восстанавливаю: еду на родину дяди. То есть, конечно же, и свою тоже, потому что там родина моей матери, но ведь спрашивается: если кузина, кузен, их уже взрослые дети такие любушки и милашки, отчего не захотели ни разу навестить Тарногу? Из Вологды, чай, поближе, чем из Москвы.

     А очень просто: им это не нужно; у них есть родовспомогатель, акушер их беспамятства, мемуарист, родовой этнограф, их личный ассенизатор – днем в ЖЭКе дворы и подъезды разметет от палых листьев, вечером сядет роман сочинять, как Катя с Лешей познакомились и поженились. И при этом никакой ему чести: лучше бы, считают они, возил в нашем кипучем советском муравейнике муравьиные яйца из Вологды во Львов на трейлере «Совтрансавто». Чего он производит всё невещественное? Кто его избрал на эту долю?

     А никто, господа родственники. Не получилось у меня сразу переключиться со своего организма на механический.

     В 1995  же году я, извлеченный из аутизма и впервые развлеченный, еще не предполагал, что нацелен и определен ими. Будь их только пятеро шоферов, а не пятнадцать, я бы, может, сам стал шестым заурядным образом: скопив денег. И влияние предполагалось только сестры, ну – матери. Хотя целевые установки были их, а потенции – мои, я вполне сознавал, что, путешествуя, ремонтирую организм.

     Шоссе еще строилось, порядочный участок не был заасфальтирован. Когда в Брусенце автобус свернул на Тарногу и пошел удаляться от берега Сухоны и от Майклтауна, я попытался через цветные стекла боковин разглядеть окрестность, не вспомню ли чего. Нет. Этим путем я ездил ребенком и теперь ничего не припоминал. Только дорога была почти так же плоха, как и сорок лет назад: грунтовка, засыпанная гравием, который из-под колес барабанил по днищу и задку автобуса. Пыль за ним стояла столбом. Аккуратные кучи песка были свалены возле ухабов – и так на протяжении долгих километров. Только на подъезде к Тарноге опять пошел асфальт.  Местность была напрочь незнакома, ничего в душе не ворохнулось, ехать не хотелось.